Милая Лэина в логове Змея

И до сих пор не уверена, стоило ли останавливаться.

Мы замолчали, и я снова вернулась к мирному созерцанию преломлённых солнечных лучей, а он осторожно придвинулся ближе.

- Именно поэтому мы и не хотели следовать традициям Лаан. Этот мир и так слишком жесток.

Я хмыкнула. Премилейшая Гэрим, спокойно наблюдавшая, как я задыхалась на площадке для поединков, вряд ли разделила бы мирные взгляды Омина. Так что Ругоии от воинственных Лаан ушли недалеко. Разница была лишь в том, что наши прародители вели бой открыто и никогда не прятали свою кровожадность за фальшивым фасадом приличий.

- Омин, знаешь, ты прекрасный Оиилэ! Мне такие редко встречались, - он почему-то потупил взгляд, услышав мои слова, - но этот мир жесток и без Лаан. Такова природа Океана – побеждает сильнейший. Не нужно оправдывать подлый поступок твоих предков их борьбой за мирное существование. Если я кому-то желаю смерти, я хотя бы имею смелость об этом сказать открыто.

- Лэина, - начал он сдавленным голосом, - этой борьбе тысяча лет.

За это время многое изменилось, но только не отношение потомков Лаан к потомкам Ругоии. Мы не те же самые Оиилэ, которые оставили Лаан умирать в закрытом городе.

- Нет… Не те же. Но я уверяю тебя, когда мы вернём себе правящий трезубец, вы не погнушаетесь последовать примеру ваших прародителей. Поэтому для нас разницы нет. Ругоии и есть Ругоии.

- Трезубец Гарранэёль недостижим, - ответил он категорично.

- Он наш по праву крови.

Я поднялась и едва заметно кивнула на прощание, Омин поднялся вслед за мной – движения быстрые, глаза горящие.

- Не понимаю! Почему вы, потомки Лаан, так помешаны на этой своей крови?!

- Может быть, потому что это единственное, что у нас осталось?

Разговоры с Омином всегда бередили мне душу. Он считал своим долгом открыть мне глаза на невиновность Ругоии, но я подозревала, что в Скалистом городе им рассказывали совсем иную версию событий. В моём родном Улиан Гиугин помнили о тех, кто погиб от голода, и тех, кто решился бежать из Королевского города, ради спасения себя и будущих потомков.

Эта рана была слишком глубока, чтобы зажить и не оставить после себя уродливого шрама.

Попрощавшись с Омином, я неспеша заплыла в дом, поднялась вдоль винтовой лестницы на второй этаж, преодолела пару поворотов в коридоре и тихонько открыла дверь библиотеки. Тысячи писаний приветствовали меня с высоких полок. Я нашла ту, на которой остановилась в прошлый раз, достала следующее писание и уселась за стол.