Чуж чуженин

Векша, ни жива ни мертва, сидела у порога, не сводя полных невысказанной мольбы глаз со своей госпожи.

— Всё сделала, как я велела? — не глядя на чернавку, бросила из-за плеча Мстислава.

— Да, княжна.

— Вот и славно. Ну, что ж, последняя ночь осталась. — Разрумянившаяся Всеславна наконец присела на краешек кровати и сложила беспокойные руки на коленях. — Ох, сердце так и колотится. Уснуть бы теперь. А то, коли глаз не сомкну, поутру буду снулая да бледная, негоже перед ладушкой такой показываться, — озабоченно проворковала девушка.

— Не тревожься, княжна, нет тебя краше. А сон твой я постерегу.

Мстислава только теперь прямо посмотрела на служанку.

— Что это ты мямлишь, точно помирать собралась? — с упрёком спросила княжна. Печаль Векши отравляла её счастливое воодушевление и поднимала со дна рассудка запрятанные, нежеланные мысли. — Да перестань глядеть, будто побитая собака! — начала злиться Мстиша.

— Прости, княжна. Не гневайся. Только я нынче стала Стояне завидовать. Она хоть горе своё отгоревала, да знает, что рано ли, поздно ли, ты пришлёшь за ней.

Мстислава скривилась, будто съела пригоршню недозрелого крыжовника. Едва ли она взаправду думала о том, чтобы вызвать к себе няньку, когда пообещала это старухе. С другой стороны, кто знает, не станет ли ей одиноко на чужбине. Ведь Векша права. С ней она, действительно, расставалась навсегда.

Мстиша нахмурилась. В её замысле была предусмотрена каждая мелочь, каждая подробность, но о судьбе своей самой близкой и верной служанки княжне и не пришло в голову позаботиться.

Всеславна не хотела замечать, что чернавка едва притрагивалась к пище, почти не разговаривала и напоминала скорее тень, нежели живого человека. За собственными переживаниями и надеждами до Векши ли было Мстиславе?

Княжна тряхнула головой, гоня от себя непрошеные думы. Идти на попятную всё равно было поздно.

Решение нашлось быстро.

— Подай уборный ларец, — велела Мстислава.

Векша повиновалась, и, отомкнув тугую крышку, Мстиша принялась рыться в досканце, перебирая позвякивающие украшения.

Она достала из вороха одежды платочек и стала накидывать в него перстеньки, подвески, шелестящие мониста.

— Вот так, — удовлетворённо сказала княжна, любуясь на выросшую блестящую горку. — Да ещё убор мой, должно быть, к тебе перейдёт, — неуверенно добавила она и прикусила губу. Никто из них не знал, чем могла закончиться Мстишина затея для Векши. — На, бери! — Мстислава накрепко увязала ларечную кузнь в ткань и протянула чернавке.