1. Меч и Магия: Долина Мира.

Ещё несколько часов назад, численность клана превосходила отметку в две сотни душ. Ныне, лишь жалкие недобитки — менее сотни оставшихся в живых эльфов, вынужденных скрываться в лесах, представляли собой клан «Иль-Вэн».

Горстка друидов расходовала скудные остатки сил, дабы поддерживать жизни раненых собратьев, пострадавших от огромных секир, чёрных клинков и яда, что окроплял их желоба. Следопыты рассредоточились в лесу, дабы предупредить гарнизоны о случившемся, в надежде, что те не стали жертвами нападения.

Среди старших эльфов повис немой вопрос: «Неужели, история повторяется?»

Капюшон пал с лица Муралона, открыв обширный ожёг на щеке. Последний взгляд его глаз пал на Лан-Лур — некогда прекрасный дом, ныне объятый дымом и затухающим под дождём пламенем. Место, где сложили головы те, кого он любил, те, кого он называл семьёй. Слёзы смешались с дождевой водой, омыв обожжённое лицо.

— Тише, малыш, — раздался мягкий женский голос, сопровождаемый прикосновением чьей-то лёгкой руки.

Муралон огляделся. Прямо за ним, приложив ладонь к плечу следопыта, стояла Луника. Глаза эльфийки сияли слезами подобно глазам самого Муралона, но на её лице застыла натянутая улыбка.

— Моя семья, — промолвил он ломающимся голосом. — Меня… даже не было рядом. Кто… какие чудовища… могли совершить такое?!

— Тише, — вновь пропела вдова и прижалась к юноше, укрыв его плащом. — Тише,малыш. Тише.

С каждой фразой, исходящей из её уст, Луника подобно Муралону всё более предавалась слезам.

— Я… я должен вернуться. Вдруг… кто-то остался там. Вдруг, им нужна помощь.

— Муралон, нельзя. Нам нужно идти.

— Я не могу…

— Прошу. Мы всё ещё живы. Мы должны жить в память о тех, кого с нами нет, — голос Луники дрогнул, а слёзы брызнули из глаз. — Нельзя сделать их жертву напрасной. Слышишь?

— Я отомщу! Клянусь, я найду виновного! Я убью его этими руками! Я уничтожу всех их!

— Мы, — послышался голос, доносящийся из-за спин плачущих эльфов. Голос, принадлежавший старейшине Илинасу.

Следопыт перехватил лук, его брови опустились в решительном хмуром выражении, а ноги сами двинулись в путь, наполнившись силой. Отчаяние, до сего момента охватывающее сознание Муралона, сменилось гневом. С этого самого мгновения, гнев стал неотъемлемой частью его жизни.