Пепел моего сердца

И вообще надо вести себя так, как положено вести женщине, попавшей в непростую ситуацию.

В обморок?

Или просто заплакать?

— П-пожалуйста, не трогайте меня! — Она заслонила лицо руками, сквозь пальцы разглядывая визитеров. — Умоляю!

Получилось не слишком жалобно, и Меррон громко всхлипнула. А слезы вот отказывались появляться…

— Да кому ты нужна, — буркнул второй, этот был без шлема, и факел отражался в глянцевой его лысине. — Шевели копытами, коза.

Коза… хоть бы кобылой обозвали, всяко благородное животное. А коза — мелкая и бодучая тварь с вредным характером.

Нет, козой Меррон себя не ощущала. Она ссутулилась — благо, имелся опыт, — и, обхватив себя руками, шагнула к порогу. Дрожь изображать не пришлось. От холода Меррон трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— К-куда идти?

Узкий коридор. Темный. И нет креплений для факелов. Следовательно, стражи постоянной тоже нет. Кому понравится сидеть в темноте? Да и дверь надежна… на дверь Меррон оглянулась. С виду толстая, такую ногтями не процарапаешь.

И замок внушительного вида… и вторая, которой заканчивался коридор, выглядит столь же серьезно. Значит, отсюда сбежать не выйдет.

Откуда тогда выйдет?

Дверь открыли, Меррон втолкнули, и от грубого прикосновения она сжалась. Влетела в комнату. Упала, благо, ковер был мягким. И наверняка выглядела достаточно жалко безо всяких на то усилий.

— Вставай, предательница.

Малкольм не подал руки.

Ну и хрен с ним, Меррон сама не приняла бы. Она поднялась, расправила юбки — дрожь не унималась, и, пожалуй, это было хорошо.

Пусть думает, что Меррон боится.

А она и боится. Она ведь не дура и понимает, что вряд ли ее отпустят живой.

— Всего пару часов в камере, и какие перемены… ты выглядишь жалко.

Кто бы говорил! Вырядился в доспех… рыцарь. А сапоги с каблуками. И на шлеме шишечка, чтобы выше казаться. И поза эта картинная.

— Я не понимаю. — Меррон опустила взгляд, уставившись на собственные туфли, к слову, крепкие весьма, из хорошей козлиной кожи. Ну не в шелковых же башмачках ей в мертвецкую бегать.

— За что…

— За предательство! Мои сестры томятся в темнице!

Значит, угадала. Сержант, скотина этакая… только вряд ли поверят.

— И братья по духу. Где они?! Из-за тебя…

— Я… я ничего никому не говорила!

Меррон ненавидела оправдываться. Чувствовала себя полным ничтожеством. И лгуньей. Даже когда говорила чистую правду, вот как сейчас.

— Неужели? — Сколько сомнения в голосе. — Но ты здесь. А они там…

И не факт, что «там» много хуже, чем «здесь».