Пепел моего сердца

О да, нашей светлости пригодилось бы, но… как-нибудь обойдемся. Да и не хочу я спать. Едем. Дорога становится ощутимо хуже: карету трясет, качает и подбрасывает. Впрочем, Сержант, кажется, не замечает неудобств, его сон крепок как никогда. И я совершенно не желаю знать, что именно он видит, но молчание невыносимо. Некоторое время считаю ухабы. Вспоминаю события последнего часа — или уже часов? — и все-таки не удерживаюсь от вопроса.

— Маги… все такие?

— Многие. Им не хочется умирать.

А сила позволяет жить, вот только… это мало на жизнь похоже.

И, пожалуй, я понимаю, что хочет сказать Юго.

Тот маг был… не мертвым. Он двигался. Разговаривал. Определенно существовал в пространстве как разумное создание, возможно, куда более разумное, чем наша светлость. Но разве это жизнь? Она если и осталась, то лишь в сердоликовых глазах.

И та — привнесенная извне.

Зачем Кормаку это существо понятно. Но зачем ему Кормак?

— Что магу здесь нужно?

— Думаю, плацдарм.

Им не нравятся закрытые миры, вернее свободные от Хаота. Еще вернее, миры с огромным ресурсным потенциалом свободные от опеки Хаота. Это видится им несправедливым. Вот ищут повод… восстановить справедливость.

И сейчас я как никогда хорошо понимаю то, о чем говорит Юго: кто ищет, тот всегда найдет. Тоталитарная нехватка демократии в отдельно взятом протекторате, которая привела к массовому народному недовольству и вынужденному вмешательству мага.

Как-то так, я думаю: миры другие, а способы действия — те же.

— Они всегда были самоуверенны. — Юго грызет ногти, а я не знаю, стоит ли делать ему замечание. — Думают, что если получилось прийти, то получится остаться.

Он убежден, что эти надежды безосновательны. А я не знаю. Наша светлость представляла магов иными. Нынешний же… оно страшное. Сильное. Способное изменять время и пространство. Подозреваю, что не только это. Но если мир столь долго был недоступен, то… что изменилось?

Кайя ушел.

Он вернется. Встретится с Кормаком… и, чтобы не думать о том, что произойдет дальше, я отворачиваюсь к окошку и сдвигаю шторку. Стекло затянуто инеем, и если даже отогреть — некоторое время я всерьез раздумываю над тем, чтобы поднести к стеклу свечу, — то вряд ли я увижу что-то помимо дороги.

А дорогу не узнаю.

Этот мир все еще чужой. Он принял меня, а я закрылась от него за стенами замка.