Табель первокурсницы

— Это невозможно, — она встала. — Брак — это не честность, брак — это не любовь, чтобы вы там себе, Ивидель, не воображали. Брак — это уступки и куча лжи во имя спокойствия другого. Поэтому я предпочитаю жить одна. И —  здесь.

— А как же, — я обвела рукой портреты, — состояние рода?

— Исчезло, — бывшая баронесса зажгла еще одну лампу, темные тени пробежали по портретам. — То, что не растащили приказчики после смерти отца, отошло Отречению после моего поступления. — Она горько ухмыльнулась. — Останешься сегодня здесь? Или гостевая спальня моего скромного домика недостаточно хороша для графини?

— Это было грубо, — ответила я.

— Грубо, — она вздохнула. — Знала бы ты, сколько старых знакомых, уверявших в вечной дружбе, пока отец был жив, сбежали отсюда, словно из чумного барака. Тяжелый был день.

— Он еще не закончился, — я отвернулась от портрета, с которого на меня хитро смотрел полный мужчина с пышными пшеничными усами. — Вы обещали помочь, если я все расскажу. У барона нет времени, понимаете?

— Понимаю, — она склонила голову, взяла со стола лист тонкого пергамента и перо.

Жрица писала быстро и уверенно, буквы наскакивали одна на другую, словно торопились. Я не разобрала ни слова, а подойти и заглянуть через плечо не позволяло воспитание. Чертово воспитание — невидимые нити, что опутывают нас с рождения, нити, за которые дергают окружающие, и ты, словно марионетка, послушно пляшешь, повинуясь их движению. Как же я потом сожалела, что не заглянула в письмо, хотя бы мельком…

Баронесса закончила писать, сложила пергамент и позвонила в колокольчик.

Через несколько минут в комнату быстрым шагом вошел молодой человек, нет, скорее, мальчик лет пятнадцати. Ливрея лакея сидела на нем немного неловко и была великовата. Но, судя по лицу, он очень гордился своим положением. Лицо показалось странно знакомым. Я нахмурилась, так как была уверена, что никогда раньше не встречала этого парнишку, но проскальзывало что-то в его глазах, в форме подбородка…

— Густав, — серая протянула белый прямоугольник, — отнесешь записку моему помощнику Морису.

— Парень склонился, жрица посмотрела на меня и добавила. — Это пропуск в портовый острог. Пусть решит вопрос о бароне Оуэне. — Парень еще раз склонился. — И позови Рину.

— Не все так плохо, у вас есть слуги, — проговорила я, когда лакей, взяв записку, быстро вышел.

— Всего двое. Семья Густава служит нашей уже несколько столетий. Когда случилась трагедия, он был маленьким.