Эльфийская стража

Пусть эти полночи, месяцы и борозды – как бы ни звучали их настоящие имена – остаются здесь, в своей проклятой пуще, и не лезут в жизнь честного люда, которым надо кормить семьи и думать о старости.

– Это и есть то самое дерево? Которое Зарёнка?

Борозда тонко, не без яда, улыбнулась. Человек бежал, человек менял тему. На её лице это читалось совершенно явственно – она определённо хотела, чтобы бывший наёмник узнал всё это.

Лемех угрюмо молчал. Рядом с ним сейчас стояли не прекрасные эльфы, а коварные и хитрые ползуны Змеиных Лесов, тех, что умели выедать тела пленников и отдавать приказы их рукам и ногами двигаться против их собственной, ещё живой воли.

Тогда, чтобы победить, достаточно было опыта дядьки Вышеслава, ну, и других друзей по Вольной роте, где можно было от души помахать кулаками у лагерного костра, если чего не так, но где твой вчерашний соперник по драке без колебаний бросался защищать твою спину – так же, как и ты бросался защищать его.

Но сейчас у этих надменных красавчиков – Гриня с Аришей, да и другие наверняка тоже, мальчишки и девчонки с других хуторов.

Лемех прикусил язык.

– Я обещала тебе кое-что, – легко сказала Борозда. – Но прежде дай мне также кое-что показать.

– Для чего? – не сдержал досады Лемех, тотчас разозлившись на себя, – это была слабость, а её выказывать он не имел права.

– Ты назвал того, кто внизу, кто правит Ниггурулом, Тёмной Птицей, – эльфийка понизила голос, приблизила губы к уху Лемеха. Он слово окунулся в аромат её благовоний – тонких, прохладно-льдистых, зеленоватых, словно молодая весенняя листва.

Это совершенно не походило на тяжёлые, терпкие, мускусные притирания куртизанок Кинта, коим он – как и любой ротник – отдал в своё время неизбежную дань.

– Ну, назвал. И что из того? Отчего ты всё тянешь, Перворождённая? Уже всю душу изъела, – вновь сорвался он и осёкся, сердито прикусив язык.

Эльфийка придвинулась ещё плотнее. Найда зарычала.

– Я ей не нравлюсь, – тихонько шепнула Борозда.

 – И знаю почему. Найда любит тебя, Лемех.

– Сколько… ещё… болтать станем? – он едва сдерживался. Околдовывает, проклятая ведьма, как есть околдовывает. И плевать ей, что собственный суженый, наречённый, рядом стоит.

– Совсем немного, – прохладные пальцы коснулись его кисти, легонько, почти неощутимо. Зато в чреслах хуторянина это отозвалось так, словно ему едва пятнадцать стукнуло и он впервые в бане углядел бабью наготу.