Продавец королевств

Мертвой тишине… той самой, что наступает внезапно, подобно выстрелу, и длится бесконечность за бесконечностью… А все эти звуки проходят где-то там, снаружи, не задевая скованного пеленой усталости разума, все еще находящегося под воздействием фуги ярости, наполненной туманом страсти и щедро покрытой пенкой кроваво-алого наслаждения…

Шелест волн и это убаюкивающее покачивание, полоски солнечного света, медленно крадущиеся по доскам настила, то тут, то там отражаясь в темных влажных зеркалах начинающей сворачиваться крови… Неудержимая дрожь сбитых пальцев, находящаяся за гранью сознания, за гранью ощущений боль истерзанного тела…

Спокойствие…

Четырьмя часами раньше…

Мягкие тона контрабандного ямайского рома, как будто пропитанного самим солнцем, переливались в гранях широкого бокала, маня своими бликами и обещая принести за собой тот самый неуловимый оттенок безумия и бесшабашного веселья, свойственный любому из подпольных кабаков еще со времен сухого закона и гангстерского беспредела тридцатых годов.

Точнее, как раз тогда в дыму сигарет и пронзительных звуков джаза и родилась та самая атмосфера, с тех пор кочующая из одного притона порока в другой. Беззвучно и неуловимо совершая свой победоносный марш по планете. Растворяясь в географических и политических реалиях и порой создавая вот такие вот оазисы вседозволенности, в которых не было места ни английской чопорности, ни американской политкорректности. Места, в которых жизнь ценилась не дороже стакана солодового виски или местного пальмового самогона.

Где можно было без опасений суда и жадного воронья адвокатов называть негра негром и где за в разы более легкое высказывание или просто косой взгляд можно схлопотать пару унций горячего свинца в череп или полфута холодной стали в сердце…

Портовый бар, наполненный шлюхами, жуликами и убийцами всех мастей. Настоящий притон вседозволенности, порока и того специфического безбашенного веселья, которое подобно яду заражает собой лишь раз вкусившего его. Заражает для того, чтобы до конца дней мучать ощущением подлинной, ничем не разбавленной свободы…

– Ну как тебе? – Стараясь перекричать грохот музыки, сестра Анна залихватски опрокинула остатки рома и, повернувшись к бармену, многозначительно постучала по краю бокала ухоженным, покрытым блестящим отполированным лаком ноготком.

После чего наклонилась за барной стойкой поближе к уху собеседницы и добавила: – Это еще что! Сейчас тут немного развеемся и рванем на Карапаибо.