Теория войны. Стратегическое отступление

— Я могу поинтересоваться, ваше высочество, — сквозь зубы процедил капитан, — зачем вы всё-таки решили оставить мальчишку подле себя?

— Ну почему же, не можешь поинтересоваться, конечно, можешь, — если какие-то сомнения у Гастингса и были насчёт моей персоны, то теперь они развеялись окончательно. Почему-то я не хотел раскрывать перед ним своё инкогнито, чтобы там не говорили механические голоса про то, что сам капитан, якобы готов принять правду. Я усмехнулся. Как оказывается, просто вжиться в роль самодурствующего принца.

Главное — не перегнуть палку. — Ну подумай, Гастингс, мальчишка видел того колдуна, который нанял его меня обокрасть. Ты можешь этим похвастаться? Если да, то я с превеликой радостью вышвырну паршивца из телеги, пусть до своего трактира добирается пешком.

— А зачем вам знать, как выглядел его наниматель? — Гастингс немного расслабился, но продолжал хмуро посматривать на меня.

— Потому что я не собираюсь оставлять это без ответа. — Ответил я довольно жёстко. — Просто утереться и простить — показать слабость, а я не могу сейчас быть слабым, просто не имею права.

Командир снова посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде промелькнуло нечто, напоминающее уважение. Оно уже проявлялось, и, наверное, именно поэтому Гастингс не решался на откровенную конфронтацию.

Тропа снова вильнула, скрываясь за огромными деревьями. Я задрал голову, чтобы оценить, насколько они огромные, и, не удержавшись, присвистнул.

— Ничего себе. Сколько же лет этим исполинам.

— Много, — голос Эвы почему-то звучал довольно напряжённо.

— Вот что, постарайтесь проехать этот участок как можно быстрее.

— Почему? — общаться мысленно было с каждым разом всё проще.

— Потому что это мелорны, идиот! — ну вот что за привычка — чуть что, сразу переходить на визг? Подумаешь, мело... Что?!

Я чувствовал, как начинает бешено колотиться сердце в груди. Сколько здесь священных деревьев, остроухих ублюдков? Пока мы проезжали по этой страшной аллее, я чувствовал, как волоски на руках встают дыбом.

Что бы ни говорила Эва, а я нутром чуял, что нельзя бежать. Что эти сучьи деревья отреагируют на наше поспешное бегство гораздо быстрее, чем, если мы поедем с одной скоростью.

Время от времени ветви начинали расправляться, напоминая мне в такие моменты ловчие плети, и от этого становилось не по себе. Вскоре я заметил, что моя нервозность передалась и остальным. Стараясь не делать резких движений, я обернулся и посмотрел на телегу, в которой ехал Конор.