Клан Заката. Том 2 Часть 1: "Кочевник"

Десятилетиями… И вот сейчас, из столицы, вместо опытных следователей и специалистов по контрразведке, прибыл… Прибыло это…

Бог с ним, что Особый приказ не занимается поисками Марка. Это личное дело князя, и особистам оно не особо нужно, но вот такое пренебрежение к делам государственной важности…

- Как вы смеете, князь!? – Граф тоже попытался повысить голос, и уже готовился обрушиться с угрозами на князя, но тот не дал ему продолжить.

- Послушайте, граф… - Как-то, слегка устало, будто разом угаснув, Глеб Георгиевич посмотрел на дознавателя.

– Даже по законам Союза, вы уже наговорили достаточно, чтобы вас лишили дворянского звания и вздернули на виселицу. Не усугубляйте.

- Эээ… - Манипулирование агрессивными переговорами, со стороны князя, вновь выбивает Акацева из колеи. Формально, если не брать во внимание, что аж в самой Москве, решили давить князя, граф действительно, позволил себе лишнего.

- В общем, не знаю, кто вас послал, хоть и догадываюсь. – Глеб Георгиевич, что-то быстро писал мелким почерком внизу листа.

– Но вы выполнили свою миссию. Держите. – Он свернул лист бумаги в рулон, и сунул в руки опешившему дознавателю. После чего, повернулся в сторону двери и громко крикнул в сторону двери. – Аким!

- Да, ваша светлость. – Верный слуга тут же появился в холле, где и проходили незадавшиеся переговоры.

- Аким, передай Сычу, пусть зайдет. – Князь говорил спокойно и уверенно, хотя где-то в глубине голоса и слышится сожаление. О чем сожалеет Глеб Георгиевич, никому из присутствующих было неясно.

- Будет сделано. - Аким исчез так же быстро, как и появился, а князь повернулся ко все еще ошарашенному графу.

- Что это? – Граф, не понимая, что происходит, переводил взгляд с бумаг в руках на князя и обратно, пытаясь понять, как же реагировать на поведение князя.

- Да вы не стесняйтесь, можете прочитать. – Глеб Георгиевич вернулся к тайнику, из которого вынул бумаги, и извлек из него же шкатулку.

Совершенно не обращая внимания на гостя, немного помявшегося, но все же углубившегося нажал пару выступов на краях крышки.

Небольшая гравюра. Чуть потемневшая от времени. Помнится, златокузнецу, выполнившему эту работу, он тогда отдал чистейшей воды самородный изумруд. Но оно того стоило. Память, вообще, штука такая, за которую можно и состояние отдать.

Жена и сын. Все, что от них осталось. Тонкие линии, сквозь легкую патину, покрывшую металлическую пластинку. Тут сыну всего лишь семь лет. Вихрастый, с упрямо вздернутым подбородком.