Тёмных дел мастера. Книга третья

Благодаря тому, что в цехе поддерживалась постоянная температура, нагнетаемая с помощью магии через десятки кристаллических воздухопреобразователей, невысокая фигурка Лагнес олицетворяла собой рабочий покой, что, в свою очередь, очень сильно помогало ей поддерживать покой и в мыслях — точнее, в полном их отсутствии. Хотя молодая девушка определённо не всегда замечала, как её сознание порой проводило в таком своеобразном стазисе по нескольку часов кряду, особенно когда на большом хроностане, стоявшем в коридоре за главным входом, магический маятник отстукивал шесть или семь вечера и ей оставалось работать всего только три часа перед полуночью.

Нагнувшись за упавшим после разгрузки диплекта маленьким сейдом, на котором были написаны номера обслуживаемых ею сегодня полок, Лагнес с трудом оттолкнула магическую тележку в другую сторону по проходящему вдоль нескольких служебных дверей узенькому коридорчику и протиснулась мимо одной из двух холодильных камер к своему любимому и обычно никем не занятому проёму.

Там, за прозрачной дверью из магостекла, как всегда, зеленела и уже чуть-чуть желтела тёплая миренкианская осень, спокойно вступающая в свои права на окраине города позади сотен суетящихся по дорогам карет, однотипных лужаек, раскинувшихся у не менее однотипных домов, стоящих в стороне, за забором от склада. Над горизонтом уже поблескивали первые тусклые звёзды, которые вскоре стали потихоньку исчезать, потому что небо затянули сиреневые тучи — как раз над тем местом, где начиналась еле заметная глазу осенняя периферия между краями седых центральных небоскрёбов, высившихся вдалеке, и плотным монолитным заслоном, что нависал над ними.

Однако вдруг эта картина почему-то перестала казаться девушке такой уж однородной. В какой-то момент сонливые провалы разбредающегося ступора Лагнес явили перед ней в этом привычном царстве всеобщего забвения какой-то новый стиль движения, который напрочь опровергал всё вокруг и не вписывался в обстановку настолько сильно, что раскидывал на своём пути каждую мелочь и, неумолимо расширяясь, потихоньку очищал собой до кристальной чистоты разбегавшуюся от него по кругу солидную часть вечернего неба.

Вслед за этим движением её ушей тотчас же коснулся и вой.