Тёмных дел мастера. Книга третья

И отныне за бортом виднелись не только однообразные буруны от расходившихся во все стороны из-под баржи горбатых волн, но и с трудом различимая где-то далеко впереди полоска рваного берега.

Постепенно эта полоска становилась всё однороднее и выше, из-за чего сердце девушки неосознанно ликовало, несмотря на то, что в мыслях она нисколько не переменилась, отлично понимая, что ничего хорошего её здесь, скорее всего, не ждёт. И всё-таки, по мере того, как баржа неуклонно приближалась к вырисовывавшемуся из лёгкого тумана судопричальному заливу какого-то северного города (где Лагнес, естественно, никогда раньше не бывала, принуждая себя тратить жизнь исключительно на одну работу и всецело зависящую от неё учёбу), подсознательное волнение девушки всё больше росло.

А когда её глаза стали различать на берегу не только отдельно стоящие здания, но и людей вокруг — откровенной радости девушки не было придела.Возможно, ей просто ужасно хотелось снова попасть в нормальный человеческий мир, побродить по городу, пусть даже и молча, неуклонно следуя за своим похитителем, насладиться возобновившимся присутствием обычной светской жизни на улицах, а может быть, даже тайком позволить себе несколько осторожных вольностей.

Например, осмотреть местную современную архитектуру или заглянуть в витрины магазинов — прежде чем её наверняка заточат в какой-нибудь тёмный неудобный подвал, где бедная Лагнес и проведёт все оставшиеся годы. Там она день за днём будет ложиться под какого-нибудь грязного иностранца, пока однажды вконец не ослабнет или не забеременеет… а может, её и вовсе убьют — просто так, за ненадобностью.

От последнего предположения дыхание девушки совсем перехватило, и она уже готова была плакать чуть ли не навзрыд от нахлынувших на неё эмоций — радостных и в то же время невообразимо грустных и тяжёлых. Однако, к большому счастью, страх — настоящий животный страх — подавлял в ней сейчас даже эту исконно женскую вольность, призванную обычно выражать чуть ли не каждую мало-мальски серьёзную реакцию на неудовлетворяющие жизненные обстоятельства или допущенные досадные оплошности.

Сковывая её тело все последние дни, этот страх, словно второй скелет, не позволял Лагнес отпустить ещё оставшиеся у неё сдерживающие рычаги влияния на свою личность и просто расклеиться, упав на колени перед кем бы то ни было, чтобы, пусть даже лишившись дара речи, молить и молить его о спасении.