Нашествие арабуру (третья книга)

Все тамошние стражники, включая начальника тюрьмы – Мунджу, пали ниц и не смели поднять глаз. Даже Бугэй распластался на земле, хотя император жаловал его особой почестью – ему разрешалось лежать на боку и смотреть на императора, только отвечать без позволения не дозволялось.

– Ты ли это, Бугэй? – спросил император, брезгливо поводя носом, потому что пахло нечистотами, кровью и мочой, а над отрубленными головами вился рой мух, и все это несмотря на то, что за три дня до визита императора тюрьму отчистили и надраили, как золотой рё.

– Отвечай, когда с тобой разговаривает наш господин! – потребовал первый великий министр Дадзёкан, но из деликатности только слегка пнул бывшего повара, а черный Мурасамэ зарычал, показывая огромные белые клыки, с которых капала слюна.

Хотя первый великий министр был арабуру, он взял себе японское имя, дабы стать ближе и понятнее здешнему народу. Он даже одевался в местные одежды и причесывался на японский манер, а также учил местный язык, хотя официально тот был запрещен.

– Отвечай! – пискляво потребовал главный жрец Якатла и в очередной раз укусил своего раба Тла.

Тла даже не шевельнулся. Он был огромным, как император Кан-Чи, и привык к укусам своего мучителя.

Бугэй, который для такого торжественного случая надел парадную камисимо131, лежал, уткнувшись носом в землю – там муравей тащил какую-то былинку и ему не было дела до всех людских страстей вместе взятых.

– Не смею в вашем присутствии, – едва пролепетал Бугэй.

Так полагалось отвечать.

Ответь Бугэй по-другому, он мог лишиться головы. Черный Мурасамэ удовлетворенно понюхал Бугэй, у которого душа ушла в пятки и, подняв лапу, помочился на него.

– Теперь ты тоже мой пес, – засмеялся император Кан-Чи, но глаза его остались холодными и пустыми, как море в декабре.

– Благородная собачка… – униженно пробормотал Бугэй, – благородная… у нас таких не водится…

Но гордость, скользкая, как змея, вертелась в нем, и он стал оправдываться: будь я самураем, подумал Бугэй, я бы этого не перенес, да и меня бы запрезирали.

Будь я самураем, я бы разорвал его на кусочки и скормил бы его псу. Но! Но я не самурай. Стало быть, меня и презирать не за что. А раз я червяк, то мое дело угождать, лишь бы выжить.

– Говори, я разрешаю, – велел император, нюхая пахучую индийскую палочку.

– Встать, титлак! – приказал первый великий министр Дадзёкан, тоже нюхая пахучую индийскую палочку.

– Да! Встань! – прокричал Якатла.