Сага об орке. Начало

— С чего ты решил? — спросил проходивший мимо Ма́ри, — может жена Брана вон там? — он ткнул рукой в остальные тела, лежащие на полу, — Тоже платье дорогое. Я бы сказал, что жена вон та.

— А это тогда, по-твоему, кто? — переспросил его Хрок

— Не знаю, — пожал плечами Мари, — может наложница. Разве не бывает такого, чтоб хозяин дарил своей рабыни красивое платье?

— Что ты знаешь о красивых платьях, крестьянин? — Ва́рди бросил на упитанного орка взгляд, преисполненный издевки, — Что ты видел, помимо своего ода́ля? Та женщина, конечно, хорошо одета, и платье на ней из тонкого сукна со вставками.

Но это... — он взял в руку складку платья, — Пощупай! Это не местная ткань, на Огненной земле такого не делают.

— Если оно такое дорогое, почему же его не забрали напавшие? Платье можно зашить, отстирать...

Но тут раздался низкий рык Фритьефа.

— Тебе надо быть внимательнее, молодой хозяин, — он равнодушно показал куда-то в район талии лежащей женщины, — она носила ключи. Видишь на платье вытертые следы от пояса? Такие остаются только тогда, когда пояс нагружен чем-то тяжелым.

— Да, но...

И тут уже не выдержал я

— Ты назвал мою мать рабыней?!

Я в бешенстве дернулся, но Ва́рди придержал меня за плечи. Попытался вывернуться — хватка была железной.

Не сказать, чтоб я сильно горевал по погибшей. Это — не моя мама. Моя осталась там, в моем бывшем мире, да и не сказать, чтоб я любил ее до беспамятства. Так что зубами рвать за нее противника, на голову с лишним выше меня и раза в два тяжелее я б не стал.

Но пока они припирались в моем мозгу лопнувшей пружиной раскрутилась нехитрая логическая цепочка: я полукровка и эта человеческая женщина явно моя мать, больше некому. Но если она рабыня, то получается, что я...

Я не хочу оказаться здесь на правах раба!!! Я вижу, что значит здесь быть рабом!!!

— Никто ее не называет рабыней, А́сгейр. — прорезался голос дяди. — Успокойся. Ма́ри просто упражнялся в наблюдательности и умении вести спор. На этот раз — неудачно.

Только сейчас до меня дошло, что на лице Йоргена за все то время что мы были в доме, отражалась какая-то нехилая внутренняя борьба.

То он хмурил брови, то прищуривался, то непроизвольно дергал руками, будто порывался жестикулировать. Будто спорил, сам с собой. Когда Ма́ри заикнулся о том, что «моя мать» не может быть хозяйкой, он как будто встрепенулся, какое-то время изумленно следил за спором. Но потом словно потух.

— Ма́ри, тебе следует извиниться перед двоюродным братом.