Чёрный Меч. Скрытая угроза.

Тёплый ветер немного похолодел и изрядно усилился, возможно, предвещая новый дождь. Безмятежную тишину нарушала лишь чарующая песня леса, которую он воспевал всякий раз, как только ветер начинал играть свою мелодию. Но даже это умиротворенное пение не могло развеять скорбь и печаль, поселившиеся в сердцах Таррона и Варгаса. Ибо это зрелище оставило в них глубокий след, особенно, в сердце парня. Даже мало-мальски эта песня, прерываемая лишь громким карканьем воронов, не могла заглушить эту печаль.

Они подошли к повозке и запрыгнули на козлы.

Варгас взял поводья, а Таррон присел сбоку, достав из-за спины лук и колчан и положив их себе на колени.

— Ну, поехали! — уже достаточно бодрым голосом скомандовал купец, повернул голову к напарнику:

— Ага, в путь! — кивнул тот в ответ.

В следующий миг купец тронул поводьями, и повозка медленно, но верно покатила по дороге к намеченной цели.

— Что ж, всё не так плохо, как могло бы быть, — поддержал Таррон всё ещё не отпускаемого тоской Варгаса. — Мы вернули твои товары…

Он осекся, увидев, что суровая мина не сходит и лица Варгаса, и великая скорбь лишь продолжает усугубляться.

— Да, людей, конечно же, жаль, но ведь ты сам говорил, что большую часть своей жизни воевал. Неужели ты так и не привык видеть ужасы войны?

Варгас медленно повернул голову в сторону парня, и они вновь встретились взглядами. Глаза торговца были холодными, словно северный ветер Нордгарда. Он сурово произнес:

— Таррон, ты понятия не имеешь каково это, когда твоих товарищей пронзают мечами и копьями у тебя на глазах.

Да, это правда, что я воевал и поневоле созерцал целые поля, усыпанные трупами друзей и соратников… Но такого изуверства я никогда не встречал.

Варгас бросил взгляд на дорогу и, немного помолчав, продолжил:

— Когда я спасался бегством, на их телах были лишь сильные рубящие и колющие раны, и многие были утыканы стрелами. Но эти подонки изувечили их так, что я узнал лишь пару человек. А у остальных лица были изуродованы настолько, что я даже не понял, кто, где лежит.

Он ударил поводьями, дабы привести в чувства замедлившихся лошадей, после чего, те ускорили шаг.

— Да, я отчасти привык к смерти и насилию, что царят на войне. Но за свои двадцать три года в армии я научился ценить свою жизнь и жизнь тех людей, кто сражался со мной. Которые рисковали своими жизнями ради меня и ради которых рисковал я. Так что как ни крути, всё это отразилось на мне за все годы, — проговорил он, не сводя глаз с дороги.