Злодей и его амбиции. Рай на другой земле

Пацанёнок, сука, даже здесь подгадил — не добил.

Врачи сказали — мне повезло, что я выжил. Как по мне, это — самое большое фиаско в моей жизни. Сидели бы сейчас с Фрэнки на том свете, попивали бы виски да в ус не дули, но нет — большая удача, повреждённый позвоночник и долгие годы впереди, которые мне предстоит провести тупым овощем. Перед уходом отец выключает телевизор — нечего тратить электричество попусту, и я сутки напролёт пялюсь в потолок и проклинаю всё человечество, потому что большая его часть — здоровые люди, которые могут ходить и самостоятельно подтирают зад.

В желудке тоскливо урчит — перед уходом отец забыл меня покормить, а вчера вечером я смог проглотить лишь две ложки отвратительной холодной овсянки. За три месяца такого здорового питания я сильно схуднул — мышцы сдулись, под кожей чётко обрисованы кости. В комнате холодно — отец держит меня в старом охотничьем доме в берлинском пригороде, отопление здесь только дровяное, но… Догадайтесь, что? Нечего попусту тратить дрова — тонкого одеяла достаточно.

Ложь. Может быть, у меня начались проблемы с терморегуляцией или апатия переплавляется в холод, хотя кажется мне, что ответ куда проще — в этом чёртовом охотничьем доме стоит дикий дубак. Подступает осень, и солнце уже не прогревает землю.

В оконную щель пролезла муха. Летает, жужжит. Сидит у меня на лбу, моет лапки, зараза.

На крышу приземлилась какая-то птица. Ходит, шуршит. Улетела.

В подполье бегает мышь. Попискивает, чем-то хрустит, прогрызает куда-то проход.

Чешется нос.

Луч заходящего солнца светит в окно. Медленно движется справа налево. Светит прямо в глаза.

Чешется голова.

Муха куда-то делась, затихла и мышь.

У меня чешется всё лицо.

Я кричу.

Я смотрю в потолок, в перекрестье трещин, и ору что-то бессвязное. Мне очень и очень плохо, я устал, не хочу существовать неподвижным кровяным мешком, но и закончить всё не могу — желание жить, бессмысленная глупая надежда, что всё разрешится, окажется страшным сном, не отпускает, крепко держит в плену и не позволяет поставить жирную точку.

Прокусить язык и захлебнуться кровью. Выложить отцу подчистую, с каким удовольствием я убивал своего непутёвого младшего братца. Отказаться от еды, наконец, и откинуть коньки от голода. Но нет. Подленький голосок внутри меня шепчет: вдруг, — вдруг случится чудо, и позвонки починятся сами собой. Вдруг я на самом деле супергерой. Вдруг отец предложит мне выпить немного вампирской крови.

И я продолжаю жить. Гнить. Ненавидеть.