Белый поморник, серая крачка и волчонок

Подставлять топор частящему ненасытному волчонку Трюггви едва-едва успевал. А если бил первым, то плашмя или обухом — помнил про каплю крови. Успевал и глупо подумать, мол, вдруг вовсе не он сейчас цель волчонка?

— Чинк! Чинк! Чинк! Чинк…

«Играешься что ли, стервец?»

Трюггви тоже играючи отбивал несерьёзные пока ещё удары. Да… Пока ещё. Почти улыбаясь — почти-почти — и тоже уже радуясь игре. Несмотря на горячие вспышки в запястьях, порождённые давеча верёвками и затем зажимом волчонка — отнюдь не там сейчас главное веселье.

После какого-то очередного и бессмысленного удара вес топора вдруг изменился. Топор сам стал легче, а в грязь справа плюхнулось что-то тяжёлое…

Притихшая было толпа загоготала с накопленным под такой вот случай старанием.

Волчонок, кончив рычать и мычать за маской, не без облегчения выдохнул и опустил руку с мечом. Удар продолжать передумал.

Трюггви, пользуясь этим, покосился на то, что обещало сослужить последним в его жизни оружием.

Головы у топора больше не было.

Она-то и слетела… Сверху по топорищу раскрылась, желтея, трещина. Из тех, что коварно селятся в старые больные топоры, и в которые — дабы как раз ничего не слетало — вбивают гвозди или клинышек. То-то казалось, что топор иной раз скрипит, крякает или странно проворачивается.

Трюггви подавил скулящее желание выставить вперёд себя помимо позорной палки ещё и беззащитно-голую ладонь.

Вроде как не бей больше.

Но волчонок вскинул в победном кличе обе руки — опять и с мечом, и без — дурашливо ими развёл и пошёл потихонечку к своему краю площадки.

Кожа его доспеха довольно скрипела, вопя песни. Поворачиваться спиною к Трюггви он напоказ не боялся.

Смех людей же, которых волчонок раззадорил того пуще, нарастал. Отголоски его каркающей стаей кружили всё ближе и ближе к Трюггви, порой залетая и в еле отошедшие после звонов уши. Тысячеглоточная свинья, дщерь Локи от неизвестного чудища, сейчас рассеивалась, извергая из себя этих мерзко вопящих сорок, грачей и гусаков… Неужели стражники расслабились да решили приспустить на время заслон? Ещё немного, и Трюггви даже своим слоем грязи на шее почувствует опасную щекотку хищного и алчного их дыхания.

Он продолжал ошарашенно, круглыми глазами таращиться на пустое топорище в своём кулаке.

И поймал вдруг себя на том, что пятится назад. Туда, где самый гвалт толпы.

Медленно, почти ни для кого не заметно. Крадучись как кот на опушке, где стая волков.

Будь что будет.