Белый поморник, серая крачка и волчонок

Но подле племянника Этельберта пока что возятся мастеровые, подтягивая доспех, тряся и дёргая везде ремни.

Немного, ещё совсем немного… И на середине площадки, как положено, останутся двое.

Только двое.

«… Двое?» — повторил про себя Трюггви. Попытался выдохнуть и улыбнуться.

И запрокинул голову вверх.

Он увидел счастливое, умытое долгим дождём солнце. Свою радостность к Трюггви пересылали и пронзительно-синие участки среди кучерявых дождевых облаков. Возможно, он ими любуется в последний раз…

В синеве мелькали два крохотных пятнышка.

Белое покрупнее и серое поменьше. Серое кружило вокруг прямолетящего белого, обгоняло его, купалось в воздушных волнах. Судя по тому, что Трюггви знал о птицах, белым мог быть поморник, его серым спутником — крачка.

Уголёк надежды затлел под толщей слоёв отцветшего равнодушия и тяжёлой предрешённости. По жилам всё яростнее разливалась живительная радость.

Надо же, как просто, оказывается, поднять и развести руки в стороны. Даже когда нечто свёрнуто-невидимое — к слову, давно унесённое главным стражником и, надо полагать, выкинутое — пока ещё крутится вокруг запястий…

В перебитом носе свистнуло.

Трюггви высморкался, освободив пазухи от скопившихся там воздуха и жидкости. Вылившиеся кровь и сукровицу пришлось утереть локтем.

Он покрутил плечами в суставах. С силой, с хрустом, до упора развернул туловище в одну сторону, в другую — чтобы размять перед боем всё, что затекло из-за верёвок и долгого сидения. Тело благодарно откликнулось. Всё взаправду оживало.

Проснулись все старые раны, переломы, вывихи и растяжения. Приятно заныли, напомнив телу, что оно…

Да. Пока живо, значит.

Всё ровно как после месячного похода, непростого моря и мерзких ночей — когда открываешь дверь в дом, и к тебе суетливой стайкой прилипают домашние с накопившимися неразрешёнными вопросами, а ты счастливо и устало улыбаешься, мол, погодите, потом, потом…

Походить даже немного дозволили.

«Не подстрелили».

Сам Трюггви лучников куда-нибудь на крыши сейчас бы непременно посадил.

Он прохаживался, двигая резко плечами, встряхивая локтями, махая непривычным пока топориком, останавливаясь и растягивая как следует трещащие конечности. Чтобы кровь разогналась… Чтобы поймать в плен мгновение, когда будто нет ран и боли в столько времени связанных руках, коленях, шее да прочем. Будто он не был бит и стреножен полдня.

Трюггви, собрав на языке всю оставшуюся слюну, лизнул кровоточащее после верёвки запястье.

Полегчало. Отвлекать не будет.