Дракон Нерождённый

— Разве ты не слышишь… его?

— Его я слышу всё чаще, дитя, но ты ведь говоришь не о Господе?

— Н-нет, — пискнул старик, дрожа как лист на ветру. — Господнего гласа я давно уже не слышу… но его голос всё громче! Неужели ты не… о-о-о-о, как же он кричит!

— Расскажи мне, дитя.

— Кричит! — заплакал безумец, впиваясь ногтями в гноящееся лицо. — Он ревёт! И рычит! И воет! Он ненавидит нас! Всех нас ненавидит! Он говорит, что скоро придёт и будет рвать наши тела на куски, перешивать на новый лад! Он заберёт нас… заберёт…

— Куда заберёт?

— На дно, — прорыдал старик, — он выйдет из пучины морской и отдаст нас всех Господам! Они грядут, слышишь?! Господа грядут… Из глубин восстанут они!!!

В горле его забулькало, священник вцепился Обадайе в плечи, широко раскрыл рот и наружу хлынула вода.

Она лилась и лилась, вынося из тела обрывки водорослей, ила, мелких крабов, а когда сквозь гортань пролезли иглы морского ежа, Оби увидел смерть и не успел произнести даже слова, — бессмертная душа растаяла.

— Господь милосердный… — начал он было, но осёкся, ведь молиться оказалось не о чем, душа просто исчезла. — Господи.

///

Когда он вернулся к церкви, перед ней стоял большой фургон с зарешечёнными окнами, а само здание окружала цепь солдат в сером, — Церковный Караул, войска, подчинённые Инвестигации.

Сквозь одно из окошек фургона выглядывали радостные и удивлённые глаза.

Обадайя приблизился к оцеплению.

— У меня есть ценные сведения для следствия.

Ничего не ответив, один из серых вошёл внутрь, а вернулся вместе с мужчиной в неброском, но хорошем дворянском платье; на его перевязи был меч, звенели рыцарские шпоры при ходьбе.

— Назовись и говори, — велел инвестигатор.

— Внутри.

— Внутрь нельзя, юнец. На твоём месте…

Лучезарное касание опустилось на макушку Обадайи.

— Коль ты истинно веруешь в Господа нашего Кузнеца, мы пройдём внутрь, — сказал он.

Пронзительный взгляд инвестигатора переменился вдруг на спокойный и лояльный.

— Да, пройдём.

Они вошли под свод церкви, юноша огляделся.

Зрелище было пугающее и болезненное, — так изувечить дом Божий. Все стены, полы, каждая поверхность, всё было исписано. Сначала бедный священник работал чернилами, затем где-то раздобыл краску, а когда и она закончилась, стал писать зловонной смесью из собственной крови, мочи и фекалий. Всё начиналось строчками, затем он перешёл на столбцы, ну а после на спирали.