Раубриттер (IІ. - Spero)

- Он… умер? Лантахарий?

Он услышал легкий хруст костей – должно быть, Берхард пожал плечами.

- Не знаю. Наверно. Я оставил его там, над телом своего сына. Мне казалось, ему о многом еще предстоит подумать, прежде чем Альбы сделают его своей частью. Я вернулся домой. По дороге я сделал немало тайников, пряча там еду и топливо, мне хватило их, чтобы добраться до Бра. Но с тех пор я никогда не водил караванов. Слишком хлопотно в моем возрасте, знаешь ли. С мелкими контрабандистами куда проще.

Ублюдок, подумал Гримберт. Хладнокровный чертовски выдержанный ублюдок. С такими опаснее всего иметь дело, в каком бы качестве ни приходилось вовлекать их в свои планы. Он всегда избавлялся от таких. Задолго до того, как у них появлялся шанс сделаться опасными.

- Ты и меня так бросишь, если что? – спросил он, силясь усмехнуться, - В снегу, с одним лишь ножом?

Берхард закряхтел, переворачиваясь на другой бок.

- Обязательно оставлю, мессир. Если ты вдруг захочешь меня обмануть со сделкой.

- Нет, - Гримберт облизнул губы, и так схваченные тонкой коркой инея, - Сделка была честной. Ты получишь все, что причитается, когда доведешь меня до Бледного Пальца.

- И баронский герб?

- И баронский герб, Берхард.

- Вот и отлично. Раз совесть твоя чиста, значит, будешь крепко спать. Да и мне пора, пожалуй. Чуешь? Старик уже не ревет, но успокоится еще не скоро. Часа два-три у нас в запасе всяко есть. Ну, добрых снов, мессир.

***

Альбы не убили их, хотя для этого у них были тысячи возможностей. Может, их забавляли две настырные букашки, ползущие по бескрайнему пространству одна за другой, а может, Альбы были столь огромным существом, что утратили за много веков способность мыслить, дарованную всякому существу. Как бы то ни было, на восьмой день Берхард, разводя костер, произнес:

- Если нас не перехватит восточный шквал в низине, скоро минуем Сырое Поле.

- Что это значит? – устало спросил Гримберт.

Он так и не научился разбираться в здешних топонимах. Звучащие на отвратительном здешнем наречии, сплошь колючие и острые, как сами Альбы, они не задерживались в памяти, тем более, что Гримберту зачастую было не с чем их ассоциировать, чтобы толком запомнить. Он помнил отвратительную ледяную крупу на Пушечном перевале – она и в самом деле била в лицо с такой силой, будто невидимые орудия палили по ним картечью.