Раубриттер (IІ. - Spero)

Шептал, устроившись на коротком привале, обессиленный настолько, что его дыхание уже не способно было растопить ледяную коросту на пальцах. А когда слишком уставал даже для того, чтоб произносить их вслух, просто вспоминал.

Леодегарий, Герард…

В этих словах была заключена сила, но сила злая, недобро клокочущее, за которой надо было присматривать, точно за барахлящим реактором. Эту силу следовало тратить расчетливо, потому что будучи выпущенной на свободу, она в легкую могла аннигилировать половину Альб и самого Гримберта в придачу.

Он даст ей выход. Не сейчас. Погодя. Как только доберется. Как только получит то, к чему идет. Как только…

Он не знал, когда это произойдет. Время в горах течет иначе. Возможно, здешнее небо, которого Гримберт не видел, настолько выжжено радиацией, что солнце движется по нему медленнее, чем обычно. А может, всему виной стоптанные ноги, которые молят о пощаде на каждом шагу. Поначалу это боль терпимая, саднящая, но она быстро превращается в нескончаемую пытку и ощущается так, будто кто-то с каждым шагом всаживает тебе в спину и в темя небрежно отесанные колья.

Они дважды переходили горные реки, такие ледяные, что Гримберт, едва очутившись на том берегу, падал без сил наземь – ноги скрючивало так, что они теряли способность двигаться. Один раз чуть не угодили под лавину – спасибо чуткому уху Берхарда, который в завывании вечно голодного ветра разобрал тревожную, как комариный звон, ноту, и вовремя нашел убежище.

Несколько раз, дежуря по ночам у костра, Гримберт слышал вдали легкий шелест осторожных звериных шагов.

Но к исходу третьего дня он все еще был жив. Альбы терпели его по какой-то одной им ведомой причине. Не размозжили валунами при сходе лавины на Бесовском Склоне, не задушили едкими серными испарениями в Долине Пьяного Аббата, не сожгли радиацией в Старом Овраге.

Гунтерих. Алафрид. Лаубер. Клеф. Теодорик. Леодегарий. Герард.

Эти слова помогали ему разжечь подобие жизни поутру в смерзшейся безжизненной коряге, которая служила ему телом.

Они позволяли ему сделать первый шаг, самый сложный, от которого суставы дребезжали, точно изношенные шарниры древнего доспеха. Они питали его сытнее, чем те жалкие сухари, которыми делился с ним Берхард. Они же позволяли ему погрузиться в подобие сна к вечеру, когда тело, укутавшись в плащ, не способно было даже отключиться, сотрясаемое крупной дрожью.