Целитель

— Истинно так, — кивнул Альмод, едва сдерживая усмешку. — Но вы подвергнете опасности и других.

— Каким образом?

— Зараза может распространиться через одежду. Ее могут разносить те, в ком еще не видны признаки болезни, но она уже зреет в теле…

— Вы хотите сказать, — преподобная мать повысила голос, — что служительница Творца может разносить заразу?

Именно это он и хотел сказать.

— При всем моем почтении, преподобная мать, вы тоже человек, и отнюдь не бестелесны.

Дородная Ульрика побагровела.

— Сказано в писании: «Там, где служители Мои, там и благословение Мое». Вы утверждаете, что с Его благословением может расходиться зараза?

Альмод мысленно выругался. Он мог бы не особо задумываясь процитировать ей десяток мест из писания, смысл которых сводился к простому «на Творца надейся, но и сам не плошай». Когда-то он ради пари выучил Писание наизусть и до сих пор мог воспроизводить страницы по памяти. Но кому и когда удавалось переспорить служительницу Творца?

Кто и когда вообще смог переспорить человека, свято убежденного в своей правоте?

Все же он попытался.

— Благословение Творца со служителями его, но сказано ли это про одежду и воздух? Преподобная мать, я прошу лишь…

— Ваша забота — тело, вот и занимайтесь телесными хворями. Моя забота — души, и я буду делать все, что считаю нужным. Когда речь идет о жизни вечной, остальное не имеет значения.

Альмод проглотил крепкое словцо. Если бы он не пришел к ней с просьбой, никакое уважение к сану не удержало бы его, от души высказал бы все, что он думает и о телесных хворях, и о жизни вечной, и о глупости, с которой, кажется, сам Творец бороться бессилен.

А он вовсе не Творец.

— Согласен, хвори — моя забота. Мои плетения не помешают вашим молитвам?

— Никоим образом.

Альмод вернулся в загончик, осмотрел больных, сделал все, что смог, вовсе не так много, как хотелось бы. Дифтерит убивает не столько удушьем, сколько ядом, что создает зараза, а с ядами плетения справлялись не слишком здорово.

Целитель в силах разве что заставить погибшие ткани восстанавливаться на пределе возможностей, и остается лишь надеяться, что жизнь все-таки переборет смерть. Закончив, он снова вышел к матери Ульрике:

— Преподобная мать, раз уж мы вспомнили о душе. Я прошу ваших молитв. Заупокойных.

— Да, конечно, — улыбнулась она. — Назовите мне имена.

Альмод начал перечислять, но уже на третьем с ее лица сползла доброжелательность.