Печать льда

– А если костерок за горизонт раскинулся? Не думаешь, что для такого кострового наши полгода равны десятой части от мига его жизни? Вот так-то, парень… А все прочие твои расспросы от скудности твоей юношеской происходят. Не засыпай многими вопросами ни мудреца, ни дурака, потому как во всякий миг у тебя должен быть только один вопрос, на который ты ответа добиваться и должен!

- Есть у меня такой вопрос, – прошептал Рин. – Что за тени ходят вокруг меня и днем и ночью? Никто их кроме меня не видит, только кошак наш вздрагивает, да усы топорщит, а некоторые из теней я уже и узнавать стал! Вот и теперь прямо за спиной твоей женщина какая-то стоит, Камрет, стоит, словно сказать что хочет, а вымолвить ни слова не может!

- Я знаю, Рин, - вздохнул Камрет, опустив плечи.

– И след у нее поперек лица, словно молния его рассекла.

- Ты тоже видишь? – удивленно прошелестел Рин.

- Да, парень, - качнул головой Камрет. – А ведь это мать твоя, парень. Помню я ее, помню. Только ответить на твой вопрос не могу… Но ничего, подскажу я тебе, как с видениями твоими справиться, подскажу, не обижу.

Есть у меня тонкое колечко с наговором…

Глава третья. Хаклик и Джейса

Рин проснулся от боли. Боль начиналась в больших пальцах ног, натягивалась стальной бечевой в коленях, выжигала переднюю поверхность бедер вплоть до живота, ползла к поясу и, пронзая сердце, впивалась в затылок. Она была знакома, десятки раз он точно так же выбирался из-под нее после безрезультатных попыток исцелить отца. Парень шевельнулся и, не открывая глаз, начал освобождаться от недуга, растаскивать его в стороны, как липкую паутину, опутывающую тело и проникшую внутрь; сначала выпрямил ноги и потянул на себя носки, затем глубоко выдохнул и тут же прижал подбородок к груди, выгнулся вперед, пока боль не лопнула, хлестнув его по затылку.

Слезы выступили из глаз, заломило в висках и в горле, почувствовался вкус крови на языке. Сдержав стон, Рин потянулся к шее, убедился, что шнура с перстнем нет, шмыгнул носом, проглотил комок, застрявший в горле, и открыл глаза. Он лежал в собственной, напоминающей пустой каменный ящик комнате, но падающий через узкое окно бледный свет не позволил ему угадать, утро или вечер накатывает на город. С трудом сев, Рин прижался спиной к единственному украшению стены - потертой шкуре желтого волка, подтянул ноги под себя и закутался в ветхое одеяло. Обретенная перед забытьем странная легкость не исчезла, но сместилась куда-то в желудок и мучила голодом.