Трепет

Как же это хорошо – приходить домой, когда все спят! Лава улыбнулась и медленно двинулась вверх по лестнице. Неладное она почувствовала, почти поднявшись наверх. Подошвы продолжали приставать к ступеням. Сколько же меда надо было разлить, чтобы…

Лава оглянулась и замерла. Даже в полумраке ее следы темнели на белом камне. Она зажмурилась и поднесла пальцы к вискам. Тут же лопнула и поплыла легкая пленка едва приметной магии. Мгновенно запахло смертью. Лава пошатнулась, оперлась о перила, почувствовала, что и рука ее тоже липнет, наклонилась и вдруг поняла, что кровь всюду! В ней отражались угли камина у дивана, на котором лежала служанка.

Она тянулась следами из привратницкой и коридора. Она покрывала пятнами перила, как будто кто-то хватался за них, истекая кровью. Она стекала по ступеням вниз…

Медленно, словно оттягивая неизбежное, Лава поднялась еще на одну ступень, потом еще на одну, и еще… И увидела отца. Кастор Арундо лежал перед дверью в комнату дочери. Глаза его были открыты, и в них как будто застыло удивление.

Конечно, если Лава не ошибалась, светильник наверху был один, и на лице отца было больше теней, чем ясности, но удивление… Она наклонилась и поняла, что горло отца перерезано едва ли не до позвоночника. И, уже чувствуя, что холод пронизывает ее всю, не тот холод, что донимал на улицах Ардууса, а тот, от которого не избавит даже жарко натопленная печь, она отшатнулась и наступила на меч, зажатый в мертвой руке отца. Вздрогнула от звяканья и посмотрела вниз.

Их было двое. Двое широкоплечих мужчин в черном, с коротко остриженными волосами и неразличимыми, стертыми лицами. Они стояли у начала коридора и, поймав ее взгляд, двинулись к лестнице. Они никуда не спешили и ни о чем не собирались ее спрашивать, они шли убивать. Лава очнулась, когда они уже были у лестницы. Подхватила меч отца, бросилась в свою комнату, захлопнула двери, сунула в бронзовые рукояти меч, споткнулась о тело матери, лежавшей ничком, снова вступила в кровь и, уже давясь рыданиями и слезами, подхватила с постели расстеленный пелиссон, сунула руки в рукава, сбросила тонкие сапоги и натянула теплые, накинула на шею шарф, сорвала крышку с сундука, выхватила валскую ушанку из лисьего меха, наморщила лоб, вытряхнула из бронзовой вазы кошель серебра и, уже наклонившись к матери и повторяя про себя: «Ударь два раза.

И все. Ударь два раза. И все», - вдруг поняла. Их прислал Болус. Или даже его отец. И ее прошлая жизнь кончена.