Опережая бурю

Пришлось отступиться, только Авдотьев старший стал подозрительно коситься в сторону Старха.

А мальчишки на поправку пошли. Не без помощи бабки Агриппины. Она ведала Михея, руку его врачевала, дурную кровь оборотную изгоняла. Жизни мальчика более ничего не угрожало, а вот руку спасти не удалось.

«Так и останется немощной», - сказала бабка Агриппина.

Авдотьевым лишь с сочувствием оставалось смотреть на Михея. Такой смышлёный, а на всю жизнь калекой остался.

Но когда болезнь отступилась от Михея, он поселился возле постели Старха.

Не отходил ни на шаг. Он то знал, кто тварь спалил, да его от погибели спас. Но никому об этом не сказал, убоялся. Одной ведунье Агриппине и смог довериться, а она нисколько не удивилась.

«Знаю, - говорит, - сила большая Старху дарована. Только сила его еще спит, не раскрылась, точно гусеница в коконе. Но срок наступит, вылупится. А пока все что у него было, он отдал, чтобы с оборотнем совладать. Теперь спит, силы восстанавливает».

Старх целый месяц спал. Не шевелился, но дышал.

Андреевы на него с горечью смотрели. И не человек уж, а растение. Не мыслит, не говорит, но живёт, и дышит. Батька его сдержать слёз не мог, каждый раз, как взглянет на сына. Если бы не бабка Агриппина, то в конец отчаялись бы, да похоронили уже, хотя бы в душе. Лишь ведунья деревенская и успокаивала, что всё идёт своим путём. Мальчишка вот-вот проснется, как силы накопит. Ей и верили, и не верили. Боялись поверить по-настоящему, ухватиться за призрачную надежду, а потом вместе с надеждой часть своей души и похоронить.

Первое, что увидел Старх, когда проснулся, встревоженное лицо Михея. И тут же память всколыхнулась, возвращая из небытия обугленную тварь. Ему показалось, что она ещё жива, что ему не удалось закоптить ее до конца. Он вздрогнул. В случае нападения он себя задешево не отдаст. Но увидел рядом с собой бабку Агриппину и тут же успокоился. Значит он дома, в избе, и весь этот лесной ужас уже позади. Глаза Михея лучились радостью. Тут взгляд Старха упал на безжизненную руку на перевязи, и он почувствовал укор совести.

Сам живой, здоровый, целый, а Михей теперь калека безрукий. И обида такая взяла жуткая, что аж плакать захотелось, только слез не было. Глаза сухие, того и гляди растрескаются, как глина в засуху.

Он должен что-то сделать. Старх наложил руки на искалеченное плечо Михея и зажмурился.

Изо всех сил… изо всех сил, что у него были, он возжелал исцеление другу. Внутри разлился мертвенный холод.