Поле глициний

Но известия о них до меня доходили, и заставили призадуматься. Творимые после подавления жестокости… я понимаю, Исэ-доно, по нынешним временам они кажутся легким ветерком перед грядущий бурей, но тогда это было внове. Потрясенный услышанным, все глубже я задумывался, как бы я мог исправить содеянные злодеяния, применив знания, почерпнутые из свитков. А посвящены они были, ни более, ни менее, как оживлению мертвецов, или созданию живых людей из мертвых тел.

Мой близкий друг и родич, которые вместе со мной принял постриг и разделял мое отшельничество, был против моего замысла, считая его противным учению Будды.

Я же не видел в этом ничего дурного. Тогда мой друг покинул гору Коя, и я остался наедине со своими помыслами, и предался размышлениям о том, кого мне стоит оживить.

Среди тех, кто был предан казни тогда, по наущению Синдзэя, был ваш дед по матери, и мой родич Минамото но Тадаёси, и его младшие сыновья. О них подумал я в первую очередь. Но они, хоть и были казнены, все же нашли успокоение в могилах, а нарушать последний покой мертвых – преступно и отвратительно.

Вдобавок, будучи похоронены подобающим образом, они наверняка отправились на путь нового рождения, и не могли воскреснуть телесно. Однако же был тогда человек, не способный родиться заново из-за того, как с ним обошлись. Тоже наш с вами родич, ибо все мы здесь Фудзивара. Но он был из тех Фудзивара, которые стояли выше всех, и пришлось им больнее всего падать.

– Аку Сафу?

– О, вы еще помните это прозвище, хотя были тогда совсем молоды.

– Слышал от отца.

Монах в задумчивости кивнул.

– Я хорошо знал его, когда служил при дворе – мы были примерно одних лет. Не могу сказать, чтоб мы были дружны. Напротив. По правде сказать, Фудзивара Ёринага ненавидел меня не меньше, чем праведный Монгаку, и по той же причине – стихи казались ему пустой тратой времени. Что до меня, то я его просто недолюбливал. Ум его был блестящ, он по праву считался первым ученым своего времени.

Но нрав его был невыносим, и он не зря заслужил свое прозвище, ибо многих восстановил против себя, за исключением тех, кто был им очарован – но я-то не был.

Однако, как бы я к нему ни относился, то, что произошло с ним, удручало меня чрезвычайно. Он был единственным из мятежников, кто умер в бою, с мечом в руке, а ведь он даже не был воином. Преданный всеми, включая родного отца, он не сдался.