После России. Revised Edition

– Лозунгами будем разговаривать? Ну, послушай меня, просто попробуй понять! Это действительно важно. Ты – русский и я – русский. Ты хочешь жить хорошо, в уважаемой стране, и я хочу тоже. Но ты выбрал неверный путь, понимаешь? Тебя используют негодяи! Эти вот… это вот… – Он опять покрутил рукой перед собой, пытаясь подобрать подходящие к случаю дефиниции: – …рязанские полицаи, которые засели в Кремле! Кто они тебе, а? Спасители России? Подонки они, понимаешь? Что они могут дать стране, что? Только начали жить нормально – и вот они зачем-то вылезли.

Они прислали сюда какого-то горе-шпиона, а он, сволочь, зассал эти чертовы токсины сам закладывать и подставил тебя, понимаешь? Подставил!

Студент демонстративно отвернулся, а Михайлов почувствовал себя глупо. Во-первых, он тоже говорил штампами и лозунгами. Во-вторых, и это было важнее, случилось то, чего он подсознательно ждал и боялся в последние годы. Можно было сколько угодно уговаривать себя, что всё обойдется миром, уговорами и строгими внушениями, что не придётся убивать и сажать в тюрьмы простых русских мальчиков – но это была ложь.

Теперь придётся. Придётся радоваться успехам корейских головорезов и наёмников из «Витуса Беринга», потому что выбора больше нет.

Он, этот проклятый выбор, был, пока в Рязани тихо гнил сонный коррумпированный режим генерала Юркевича. Все эти нарочитые лапти, кокошники и хороводы Русской Республики, вечный балаган тамошних руководителей и неприятная красная рожа самого Юркевича, который приезжал в Екатеринбург всего-то за три месяца до своего падения, – всё это действительно было отвратительно.

Юркевич всем показался такой откровенной мразью, что и сам Михайлов, и многие его знакомые, и коллеги были шокированы. Появилась даже внутренняя солидарность с пылкими воззваниями подпольных организаций, призывающими патриотов приложить все силы к уничтожению «иуды Юркевича и его преступной клики». Хуже репутации была только внешность генерала: низкорослый, оплывший, с лицом запойного пьяницы и злобными свинячьими глазками.

Диссонансом выглядела фарфоровая американская улыбка и пересаженные на лысину волосы. И рядом неизменная Наталья Петровна – вульгарная большегрудая генеральша, какая-то уж совсем откровенная проститутка, тем более отвратительная, чем больше пыталась строить из себя государыню-матушку. Но потом… Отчего-то вспоминался Ельцин: и пьяный, и гадкий, и хуже вроде и быть не может, а оказалось, что хуже очень даже может быть.