Драма в конце истории

Но я продолжал писать стихи моим примитивным разумом, не поддерживаемым технологиями.

Мое поведение почему-то задевало всех. После моей командировки в провинцию руководитель сектора с недоумением полистал мой отчет.

– Что за отсебятина?

– Как?

– Язык – отсебятина. И предложения – слишком эмоциональны.

– Не могу казенным языком!

Он едва сдерживался. Наверно, от любования моим задором.

– Казенный язык – это строгий стиль. Язык логики.

– Для прикрытия равнодушия!

Он снисходительно оглядел меня из каких-то своих высот опыта.

– Переделать. Ничего, мы из тебя выбьем отсебятину.

Я не понимал: что это? Почему нельзя быть искренним в деловых документах? Откуда страх перед искренностью, почему она опасна? Что от меня хотят?

Там было совсем невыносимо – каждый исполнитель делал свой кусочек нудного дела, и общего замысла никто не знал. Я даже написал стихи:

Как будто мир провалился в ведомство,

Все – измерений там не людских,

И в нервной дрожи мы, как подвешены,

Порывы режут там на куски.

Как получилось, что в мире грубом,

Мольбе Спасителя вопреки

Вошли в духовную мясорубку,

И соберем ли в крови куски?

Мой листок пошел по рукам. Впервые я обрел известность. Руководитель сектора был в полном недоумении от абсурдного нарушения незыблемых основ и общепринятых норм.

– Эх, а ведь у тебя могло быть большое будущее!

И меня уволили.

Мы остро переживали равнодушие, вернее, полное отсутствие в умах властных администраций мыслей о помощи нашему благородному делу.

В министерствах похлопывали нас по плечу: «Хорошее дело!», присылали ничем не обязывающие приветствия и письма поддержки (то есть, их писали те сочувствующие клерки, возможно, девочки, которым было указано отписываться от бесчисленных письменных просьб). Там вечная чехарда чиновников, только-только поверит в нас один, как его сменяет другой. И странно – наивная глубинка отзывалась вяло. Может быть, им не до нас, выживают?

Наше отмирание считалось естественным.

Так что, мы прозябали.

Веня, о ком я узнал по его статьям, защищал такие, как наша, организации гражданского общества, которые остались за бортом новой цивилизации.

У нас проходной двор. Сотруднички те еще, здесь не задерживаются. Экология никому не нужна. Лучшие, с мозгами, уходят в вольные инновационные комьюнити, получившие название «Сколковские долины», или уезжают за границу, и то после перспективных вузов.