Фаворский свет

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь не было часов – аборигены, наверное, определяют время как-то иначе.

Нефертити поднесла мензурку с каким-то гелем, дала «коммуникативные» таблетки. Я подозрительно нюхал. Она улыбалась, наверное, моё свойство – извечное недоверие к Чужому – её забавляло.

Моё тело, мешавшее пробиться в исцеляющие состояния, стало невесомым, и скоро я ощутил странную лёгкость, готовый взлететь, и удесятерялись силы и энергия. И вдруг ярко замелькали обрывки моего прошлого.

Мои исследователи смотрели неподвижно гипнотическим взглядом больших блестящих глаз, словно проникая внутрь.

Чего они хотели?

На незримых экранах передо мной появлялись картины Земли. И… моего далёкого существования, о чём прочно забыл.

– Нас интересует сознание существ твоей планеты. Внешнюю жизнь мы знаем. Можешь, как ты умеешь – выражаться поэтически. Так нам понятней.

На экранах, как бы отделённых от телевизора, сканировалось нечто – моя память? – недоступное расшифровке.

Мне, а не им. Как в мозгу, зажигались мириады точек и пробегали цепи мыслей.

Вдруг, как от падающей на голову горячей воды, в закрытых глазах вспыхнуло огненной медузой окно в мою земную жизнь. Как наяву, увидел, рваными обрывками, свои состояния и мысли.

2

В аэродинамической, ужасной

Трубе эпохи, сбившей с ног меня,

Исходит, как в сухом гремящем джазе,

Мелодия – совсем иного дня.

Я выбрался из колеи системы,

И воздух для меня – уже сырой.

Развалены свободой наши стены,

А воля – сил и нервов перебор.

А может, это я – в тупом уходе,

И что-то плачет, чем и не жил я,

В давным-давно – всегда ли было? – холоде,

В эпохе той лимитного жилья.

Иду по улице главного бюрократического квартала. Уныло, как в пустыне, маячат мрачные здания, прочные глыбы министерств и ведомств. Вхожу в знакомое огромное здание Системы с античными колоннами, где я начинал работать. Меня пригласили на совещание. Там недавно сделали евроремонт, всё переделали.

Откуда у них огромные деньги? Оглядел пустые коридоры, потрогал белые стены. В новенькой столовой чужие мне люди, равнодушные. И пронзило далёкое унижение, когда меня выгоняли из-за излишней самостоятельности, оно посещает меня во сне.

Система мало изменилась со времён рябого красного Нерона, кромсавшего жизнь, и, наконец, поджёгшего всю империю. Её структура управления оставалась той же, возрождаясь, как феникс из пепла.