Шелест сорняков

Таких деньжат еле-еле хватало, чтобы сводить концы с концами. И это при том, что в Вереске цены выставлялись куда более щадящие, чем в остальном Таргерте.

Хэмри был несказанно благодарен отцу за то, что ему не приходится горбатиться на какой-нибудь там лесопилке. Ему не нравилось покидать лавку надолго, он очень привязался к ней. Но любопытство всё же заставило его провернуть ключ в замочной скважине и с неохотой засунуть его в карман.

Глава 6. Благодарности благодарностями

Увядающие некогда роскошные цветы лаванды поблекли и больше не благоухали, как прежде.

Трава пожелтела, погрязла в зарослях кроличьего сорняка, возвышающихся над кустами смородины. Приют Гилджу больше не казался таким приветливым. За десятки лет черепица местами облезла и раскрошилась. Стены заросли мхом и лишайником, от них веяло плесенью и влагой, но не той душистой влагой, что некогда стояла над рекой за особняком, а сыростью.

Многие уже и не пытались сражаться с проклятой болезнью. И жители Двуозёрья, промозглого Ксоота и жаркого Дьюка, те из них, чья кровь светлела, чья радость превращалась в раздражение и хладнокровие, более не искали пристанище, лишь уединение и смерть.

Сыростные доживали свои дни в специальных хибарах. Дверные проёмы и окна завешивали тряпками, пропитанными лечебными отварами. Лекари и знахари убеждали народ в том, что запах, исходящий от мокрых тканей, ослабляет боль умирающих. Хотя, скорее, они просто боялись тусклых сырых взглядов и хотели оградиться от них.

Некоторые сыростные кончали с собой.

Детей перестали отпускать к городским озёрам, в которых всё чаще находили утопленников. Те, чьи родственники заболевали, уже не заходили в их дома, опасаясь увидеть картину неумелого самоубийства - спальню и гостиную, залитую белой кровью, умирающего в конвульсиях хозяина.

Не у всех получалось умертвить себя быстро, а повторные попытки выглядели страшнее предыдущих. Те, что не опасались заражённых, привязывали их к кроватям, дабы сохранить им жизнь, не облегчая, правда, страдания заражённым.

Сырость была куда болезненнее, чем любой человек мог предположить, и всякая смерть казалась спасением.

Тьюкс проснулся оттого, что его поясницу пронзила неявная гадкая боль. Такая боль, которая скорее додумывается, нежели ощущается. Рана, нанесённая ему предводителем вайчеров, мало-помалу заживала, но медленнее, чем хотелось бы. Он по-прежнему не вставал с постели, измученный бессонными ночами. Спать ему приходилось на боку или животе.