Непокорность. Политическая фантастика

 – Благоговела перед жизнью вся советская литература, чтобы жить безбедно, и не отправили в Гулаг.

Паша не растерялся.

– Благоговение, – возражал он, – учит любви к каждому живому существу, к каждой травинке. Наш интеллигентский слой обычно пренебрегает преуспевающими поп-звездами, воспевающими любовь и красоту. А что – страдание? Чему оно учит? Абсолютизация страдания – абсолютизирует и узаконивает зло.

Я расслабился за едой.

– Неужели нет другого смысла жизни, кроме самой жизни? Мне почему-то больно.

Несмотря на счастливое переживание твоего ясного утра и гомонящих в зеленой листве существ, есть в этом какой-то тупик.

Ироничный Игорь поднял перед собой нож:

– Раве жизнь дана нам не для того, чтобы вырываться из тупиков действительности в иные миры? И низринуться пламенем на землю, как говорил Гоголь, – чтобы осветить и жечь все мерзости жизни.

Паша восхитился:

– Хорошо, что ты знаешь, что такое жизнь, и для чего дана.

Травкин, отхватив зубами кусок бутерброда с колбасой, блаженно вторгся:

– Вы не имеете идеалов.

Жизнь – это чтобы все вместе. Тогда все прекрасно.

Он убежденно бросал слова, которые, не осознавая, брал из самой гущи схваток политических ток-шоу, считая их народными. Боялся отодвигать себя от общего течения, а может быть, не думал об этом.

Игорь оглядел его.

– Ты – как несешь в рот что попало, так и выносишь изо рта всякую дрянь. И веришь в мировой заговор! Знаете, он собирает грибы у железной дороги, лечится азотной кислотой по методике всезнайки Болотова.

– Не трожь гениального академика!

Травкин всегда высказывал что-то простое. Игорь поддразнивал его, и мы покатывались со смеху.

Я поморщился. Вся моя жизнь была вырыванием себя из провинциальной глухоты, природных ограничений сознания, бегом куда-то: создать, переделать! Сквозь хорошо сплетенную сеть обязанностей и обязательств, а ее, как оказалось, невозможно проскочить. Превратил свою жизнь в идеологию, потеряв что-то главное.

И только когда отвлекался от напряжения и отдавался свободному течению существования, тогда вдруг выплывала ясность выхода, и все удавалось.

Игорь обернулся к Паше.

– Брось, старик, не опускай голову!

Тот сказал:

– Как писал Гоголь о Языкове: в нем «примеркнул свет поэзии». Вот и во мне примеркнул. Когда берусь за перо, то заново восстанавливаю идею, словно начисто забыл.

– Значит, ты на пороге новых озарений.