Нуониэль

Ломпатри с минуту смотрел на Бедагоста, который так и стоял у стены, будто бы рыцарь продолжал держать его за грудки.

— Живы ваши дети, — буркнул наконец Ломпатри, и сел на лавку между дверью и догорающим каганцом. — Я их вам верну. Завтра уйдём и приведём тебе детей, девушку и того, кто их похитил.

— Но бандиты могут прийти отомстить за тех, кого ты убил сегодня.

— Бандиты не мстят. У них каждый сам за себя. А вот главаря убивать рано. Живым от него больше пользы.

— Не зря я его подлатал, — заметил Закич из соседней комнаты.

— Многовато для одного дня! Сначала малец этот Молнезар с шишкой на голове, потом этот ваш главарь. А ведь мне ещё перевязку зверушке делать!

— Не сильно его деревенские? — спросил Ломпатри.

— Насилу усмирил! И упёртые эти степковые! Посадили его в погреб. Караулят, — отвечал Закич.

— Старик, — продолжил Ломпатри, обращаясь к Бедагосту, — предупреди своих, чтобы не трогали беспалого. Он нас ещё к своему хозяину отвести должен.

— Нет, нет! Только не к нему! — со страхом в голосе проговорил Бедагост.

— Только не к магу! Не надо с ним связываться! Это погибель! Я слышал, на что способно это чудовище. Идёт слух, что он настолько ужасен, что его никто не охраняет, и при этом ни один из бандитов не смеет на него напасть. А ведь среди бандитов подобное — обычно дело.

— Бедагост, — начал Вандегриф, подойдя к двери и готовясь выпроводить старосту в сени, — господин Ломпатри победил во множественных сражениях. С ним я — верный правому делу рыцарь. С нами добрые друзья. И говорят, рыцарь Гвадемальд с войском скоро вернётся.

Этот жалкий человечишка не запугает нас своими фокусами!

— Но это не человечишка! — с полными страхами глазами заметил Бедагост, открывая дверь. Из сеней дунул холодный ветер, затушив каганец и даже стоящие на столе у противоположной стены свечи. Рыцарям и старику стало не по себе. Я почувствовал это по тому, как они смотрели друг на друга. Света из прикрытой печи хватало, чтобы разглядеть очертания их лиц. — Побёг я, побёг! — затараторил староста и скрылся в темноте.

— Ладно, — нарушил молчание Закич, встав с постели и войдя в горницу. — Что греха таить? Ломпатри, извини меня за эти речи о биче и о кормящих. Тёмные меня попутали. Кровь, смерть. В бане тёр себе руки долго. Тёр, что есть мочи. До крови, думал кожу сотру. Никак отмыться не мог от этого пира. До сих пор перед глазами половые доски в крови. Извини, господин. Ну или хоть прости, коль сможешь!

— Извиняю, Закич. А теперь и нам в баню можно.