Сто одна жизнь. Пешка.

— Не надо, — глиняная кружка разбилась об пол, он прыгнул ко мне, вытянув руку вперед, стараясь схватить мою ладонь как раньше с солью. Только на этот раз он не успел. Я сжал ладонь, кристалл хрустнул и рассыпался.

Если я до этого думал, что попробовал все блюда из репертуара боли, то сейчас боль доказала, что все это было лишь аперитивом. Боль отличный повар, она безмерна, расцвечена таким количеством самых разнообразных красок, что и представить себе сложно. Я никогда и не думал, что может быть так больно.

Все, что было со мной до этого дня, смело можно называть нежной прогулкой в парке под солнышком.

Сквозь застилающую глаза боль, я видел, как с широко открытыми смотрящими на меня глазами застыл Горди. Как он засуетится, как упал на колени, скрутил мои руки, сунул в рот собственный ремень, сел на ноги и крепко так их придавил. Что делала Клара, я не видел, только слышал, как она причитает что-то, но разобрать слова не смог, да и не пытался.

Из черных объятий боли я выползал медленно, продолжая пробовать ее стряпню на вкус и запах.

Собственно запах первым и вернулся, он был сладковатым и теплым, нежным и пах детством, чай с подобным запахом любила заваривать моя бабушка в саду, нарвав каких-то листочков прямо с грядок. Я втянул носом воздух, наполняя себя ощущением блаженства и спокойствия. Спокойствие пришло, а наслаждение не пустила боль, грудью встав на защиту своей жертвы. То есть меня.

Горди больше не сидел на моих ногах, не держал руки, да и ремень изо рта вытащил и теперь недовольно рассматривал оставленные на нем отпечатки зубов.

Клара сидела на кровати, обхватив руками колени. Я же лежал на полу, скрючившись в позе эмбриона, и наслаждался почти полным отсутствием боли. Почти, потому что иногда по телу еще пробегала ее тихая, на грани чувствительности волна.

— Что? — прохрипел я, раздирая каждым звуком себе горло. — Что изменилось?

— Ничего! — с готовностью отрапортовала Клара. — Ты как был красавчиком, так им и остался.

— Он не об этом, — хмыкнул Горди.

— Да знаю я, — обиженно надула губки Клара.

— Так что? — вновь захрипел я, растирая горло. Сухости это не убавит, но хоть болеть не так будет.

Горди нахмурился, пристально на меня посмотрел, вздрогнул, протер глаза и, сдвинув брови, снова уставился мне в переносицу.

— Ни чего не понимаю, — проронил он, снова протирая глаза. — Как так то? Ты почему еще пешка?

— Спросил мышонок у кота, — успел сказать я, прежде чем боль устроила перемену блюд.