Сто одна жизнь. Пешка.

Сам-то здесь, небось, тоже случайно? Тоже ничего не сделал?

— Я-то? Я-то не случайно. Я-то сделал. Я за дело сяду, а вот ты, за просто так, потому что палку надо им поставить. Преступление раскрыть. Это ж кража века — сумка у бабки.

— Чего тебе надо? — я сел. — Если я сяду, значит сяду, тебе какая печаль?

— Мне-то? Мне никакой печали нет. Хочешь, садись. Глядишь, вместе будем зону топтать.

-Да не тай то Бог, уж лучше в одиночку, чем с тобой в одной камере.

— Камере, — заржал дед, неприятно так заржал. — Ты что о тюрьмах то знаешь?

— Достаточно, чтобы туда не хотеть.

Отвали!

— Ушел, ушел, — старик действительно встал и отошел.

Я же вернулся к созерцанию стены и, кажется, задремал.

Электрический свет бил по глазам. Нет, меня не допрашивали с пристрастием, как это изображают в фильмах, но с милости городской администрации и министерства внутренних дел в обезьянник зачем-то провели свет и теперь лампа, приделанная к потолку и отгороженная от нас стальными прутьями, слепила глаза. Дед бурчал, что раньше при Советах такого безобразия не было.

Раньше можно было спокойно сидеть, а теперь вона чего удумали, свет провели. На его болтовню ни я, ни полицейский за дверью, внимания не обращали. Я рассчитывал на то, что меня вызовут в следователю, или хотя бы заставят написать, как все было, но на улице уже темно, а меня так никто и не допросил. Кроме старика в камере, что еще раз пять пытался завязать со мной разговор.

Я не выдержал, подошел к решетке и, прислонившись лбом к ее прохладными прутьям, позвал:

— Лейтенант! Кто-нибудь мной будет заниматься?

— Обязательно! — отозвался полицейский, не отрываясь от бумаг.

— Завтра как на работу придут, так сразу и займутся. Или в хату не терпится? — он оторвался лишь для того, чтобы одарить меня наглой улыбкой. — Хочешь по нужде, так давай не стесняйся, привыкай, тебе лет пять при людях это делать. Там в углу параша. Не хочешь, не мешай мне отчет писать!

— Писатель, блин! — буркнул я.

— Чего сказал? — лейтенант поднял глаза, и рука скользнула к дубинке на столе.

— Ничего. Говорю почерк у тебя красивый.

— Что есть, то есть!

Он гордо посмотрел на лист перед собой и снова нырнул в бумаги, я же вернулся на место.

— Хоть свет погаси, — попросил я.

— Это можно, — отозвался лейтенант и вырубил свет.

Я вздохнул. В темноте оно как-то лучше. Сел поудобней, привалившись к углу стены, запрокинул голову и закрыл глаза. Очнулся я от звука, что прошелся по нервам, словно наждачная бумага по лицу.