Сто одна жизнь. Пешка.

— Об этом. И прости, но если ты накосячишь, нам придется с тобой поговорить. Прости еще раз, но этот разговор тебе не понравится, — Петька красноречиво потер кулак о ладонь. — И втретий раз прости, но разговор этот станет для тебя последним. Белые, платят хорошо, — он зевнул. — Я по идее должен бы тебе палки в колеса вставлять, но я не стану. Помню о нашей дружбе.

— А если бы ты не знал меня лично, что тогда?

— Ну, — Петька покосился на лежащую у его ног бейсбольную биту. — Ну, ты понимаешь. У тебя сутки, потом я ничего не смогу сделать.

Точнее смогу, — он поддел ногой биту, — не хочу, но придется. Ты уж прости, работа такая. А ведь я тебе предлагал к нам пойти. Ты сам отказался. Ну, ты понимаешь.

И я понимал. И это напрягло. Где спрашивается мне искать этого самого куратора? Еще больше напрягали приподнявшиеся парни Петьки. Рожи ухмыляются, довольные, но какие-то слишком угловатые и перекошенные.

Петя кивнул мне, усадил ребят на место и повел рукой приглашая меня не то посмотреть на этот мир иными глазами, не то проваливать пока еще время есть.

Я спорить не стал и по быстрому слинял. Правда не далеко, у моего подъезда лениво перебирая пустые пивные банки в грязной сумке сидел дядя Паша и радостно так улыбался.

— Я так понимаю, у тебя все получилось?

— Получилось что? — я изобразил дурачка, удачно надо сказать изобразил. Возможно, кроме экспериментатора во мне умер еще и великий актер.

Дядя Паша осклабился. Его довольно улыбающейся мордой можно было детей пугать. Но я-то уже не дите и в ВУЗЕ отучился и даже в армии отслужил.

Меня такой ерундой не испугаешь. Все же дяде Паше далеко до Агеева. Вот у того улыбка так улыбка и для каждого случая своя. Хочет похвалить, так от улыбки теплом веет, а если поругать, так хочешь сразу завещание пиши, хочешь потом.

— Дальше что? — так же улыбнувшись, спросил я.

— А что тебе сказали?

— К куратору послали.

— К куратору я тебя провожу, — довольно улыбнулся дядя Паша. — Статус у тебя какой?

— Пешка.

— Ладно, пешка, пойдем, — он дружески хлопнул меня по плечу.

— Получишь снаряжение и подъемные на первое время, — и он пошел, забыв и о банках и о сумке.

Я догнал его, какое-то время шел рядом, а затем задал вопрос, который меня волновал больше всего.

— Скажи, а кому-нибудь удавалось свернуть свою душу?

— На моей памяти никому, — зевнул наблюдатель.

— И тебе?

— Я же здесь. Вот если бы вернул душу, то мог бы спокойно доживать на государственную пенсию, пока сердечко не отказало бы.