Сто одна жизнь. Пешка.

— Сумка, не просто сумка, ты не смотри что она маленькая, но в нее много чего запихнуть можно. Нож, твое первое оружие, потом найдешь себе что получше, но и о нем не забывай, рукастый, да хозяйственный мужик с таким ножичком много чего может. Ну, а соль. Ну, сам понимаешь, без соли никак!

— Соль? — глупо округлив глаза, переспросил я.

— Соль! — подтвердил дядя Паша.

— Соль! — кивнул мэр.

— И на кой черт мне соль? — совсем уж растерявшись, спросил я.

Мэр открыл рот, но ответить не успел. А может и ответил, но я его не слышал.

Боль. Жгучая, нестерпимая боль пронзила каждую клеточку моего тела. Кажется, я вскочил, мои руки вцепились в мои же волосы. Кажется, я их рвал. Не помню. Ничего не помню, кроме этой самой боли. И звука. Словно кто-то огромный, схватил две гигантских пенопластовых пластины и с остервенением тер их друг об друга. Мне хотелось оторвать себе уши, я прижал к ним ладони, сжал их пальцами. Потом все кончилось.

Я осознал себя лежащим на полу в полной темноте. Где-то совсем рядом слышались тихие шаги и приглушенные спокойные голоса.

Я прислушался.

— Нет, мы, конечно, все подчистим, — говорил бархатный бас. — Приберем. Сделаем все как надо. Не первый раз. Но уж очень хотелось бы, чтобы последний.

— А мне-то как хотелось бы, — ответил ему тонкий, на грани ультразвука голос. — Да, сдается мне не последний это.

— Вот тебе бы все каркать, Хрин, — в женском голосе было столько осуждения, что я невольно проникся к обладателю ультразвукового голоса.

— Работа у него такая, — с натугой, словно что-то поднимая, отозвался бархатный, — мы сделаем.

Как всегда. Никто ничего не узнает. Не напугается.

— Хорошо, — произнес четвертый голос. Спокойный, властный, решительный. Даже это одно слово звучало так, словно он отдал команду. Куда там сержанту Агееву. Ему еще учиться и учиться!

— Все последствия ликвидируем. Только, — бархатный замялся.

— Только что? — спокойный даже раздражался спокойно, тон его не изменился ни на йоту, но раздражение я ощутил всем телом.

— Только вот с этим что делать?

— С этим? — два шаркающих шага и возле моей головы кто-то остановился.

— Пешка, — в уверенном голосе помимо раздражения сквозило еще и пренебрежение. И это пренебрежение было ко мне. — Оставь его. Что с него толку.

— Нет, — женский голос резко воспротивился и тут же изменил тональность. — Нельзя. Закон запрещает. Да и задайте себе вопрос: почему он жив? Зачем она спасла его?

— Не нам судить о делах их, — уверенный как-то подрастерял свою уверенность.