Сто одна жизнь. Пешка.

Стон утонул в темноте, едва сорвавшись с моих губ, и уши ничего не услышали. Экспериментатор во мне заворочался, окреп и вновь издал стон, напрягая уши, и вновь ничего не услышал. Я протянул руки к ушам и что было силы их сдавил, жалея, что сейчас в моем распоряжении нет хоть какого-нибудь вантуза.

Но вантуза не было, а темнота понемногу обретала плотность и отступала. Не знаю, может быть, песенка, льющаяся откуда-то издалека, ее разгоняла, а может глаза мои к ней привыкали. Как бы то ни было я смог различить, на чем именно я лежу и сказать, что удивился ничего не сказать.

Я лежал на полу из каменных многоугольников не правильной формы, ровных, словно стол и даже стыки меж ними и те были в уровень. Я не удержался и провел рукой по камням. Вздрогнул, не ощутив ни холода камня, ни малейшей щербины. Страх лишь на мгновение посетивший меня ушел так же быстро, как и появился. А песенка смолкла.

Я закрыл глаза, хотя в такой тьме мог бы этого и не делать и повалился на спину.

Что толку переживать о том чего не можешь изменить? Верно, никакого. Мог ли я изменить место своего положения? Мог. Я мог переползти на пару тройку шагов в сторону и точно так же улечься там. Но был ли в этом смысл? Может быть, но я его не видел.

— Мне пришлось потрудиться, чтобы тебя найти, — услышал я тихий, ласковый женский голос.

Открыв глаза, я уставился в темноту перед собой и естественно ничего не увидел. Полежав так пару минут, я решил, что мне показалось, и вновь закрыл глаза.

— Далеко они тебя закинули, — вновь раздался голос. — Я не ожидала от них такой подлости. Зря они так, и они за это ответят, но судить их буду не я, — тихий-тихий едва слышный смешок прозвучал в темноте и угас. Однако пока он звучал, я успел различить в нем легкое злорадство, но понять чему так радуется голос я не смог.

— Тебе больно? — спросил все тот же женский голос, но на этот раз в нем звучала забота, схожая с той, какую проявляла мама, видя на моей коленке очередную ссадину, но, не желая баловать слишком, баловать свое чадо.

— Больно, — прохрипел я, больше реагируя на заботу в голосе, чем на вопрос. — Очень больно.

— Закрой глаза, — потребовала она. — Я помогу.

Я послушался и закрыл глаза. Ее касание было мягким, ласковым, нежным. Тепло пробежало по моему телу, разгоняя боль, очищая разум.

— Так лучше? — спросила она.

— Да, — признал я.