Чёрные начала. Том 8.

— Понятно… — протянул я, глядя на детвору, которая уже начала раздражать своими криками. — А знаешь, о чём я думаю?

— О том, что дети после бессонной ночи действуют тебе на нервы?

— Блин, это было близко, посмотрел я на Люнь, улыбнувшись.

Она улыбнулась в ответ, взъерошив призрачной рукой мне волосы.

— А ты как думал? Я с тобой уже столько, что многие вещи наперёд знаю.

­— Это уж точно… — пробормотал я с усмешкой. — Но я думал о другом. Взгляни на детей, на них не действует эта хрень.

Они, наоборот, стали веселее и активнее, противоположность всем нам. И тот старик Ёсим. Он единственный из взрослых, кто выглядит вполне бодро.

— Может дело в интересе? — предположила Люнь.

— В смысле?

— Ну… дети, они далеки от этого. Да, они знают, что золото — это очень хорошо, но для них это всё равно что-то очень далёкое, а Ёсин… он старый, вся жизнь позади, ему это не интересно и по сути его единственная цель — служить.

— А мы все знаем ценность и заинтересованы в нём, так?

— Ага.

— Но на меня же это действует.

— Разве? Я имею ввиду, настолько сильно, как и на других? Да, тебя оно пленит, но потому что ты понимаешь всю ценность и для тебя золото остаётся золотом, однако куда слабее, чем других. В разы слабее.

— И… что предлагаешь? — спросил я.

— Ничего. Пока что просто наблюдать за ними, — предложила она.

Ужасы ужасами, а караван продолжал свой путь через пустыню. Днём все эти ужасы выглядели не столь значимыми, просто чувствовалось всеобщее раздражение, очень сильная напряжённость среди охраны, которые бросали косые взгляды на меня и детей.

Собственно, я тоже недобро косился на них, всем видом показывая, кто здесь главный, чтобы не говорил мальчишка.

Зато ночью становилось совсем не по себе. То и дело, окидываешь взглядом ночью округу и видишь фигуры охранников, которые стоят и пялятся в пустыню, будто увидели там что-то интересное. Или бродят по округе, как зомби, которые потеряли всякий смысл и цель.

И чем больше мы везли это золото, тем хуже становилось.

Аура в караване становилась настолько давящей, будто наполненной чем-то неизвестным и опасным, что я чувствовал себя здесь… лишним, как бы странно это не звучало. Словно всем им было что-то известно, какая-то тайна, о которой я не знал. Или как единственный ещё не сошедший с ума, когда все остальные уже давно обезумели.