Логик

— Я — учитель, и мой долг — оберегать своих учеников. Конечно, все не так просто, как ты считал ранее. Логики, несомненно, жадны до власти и неустанного прогресса, однако, как я уже говорил, мой взор проникает в глубь веков, а потому мне известна подлинная картина вещей. Вскоре она может стать известной и тебе.

Отдых нам и впрямь был необходим. Мне — так уж точно! Старик не врал: ценой своей жизни он будет оберегать нас, пока мы не уйдем, а потому надо сделать передышку, коли выпал такой шанс. Но на всякий случай я уточнил:

— Илон… где он? Ты ведь знаешь, я уверен!

— Не беспокойся, он далеко, и у него важные дела, не требующие отлагательства.

К тому же он уважает мою мудрость, однажды я его этому научил, — подмигнул он. — Падальщик не станет причинять неудобств на этой территории, так как почитает ее.

— Кто он все-таки такой?

— Одолей его — узнаешь, — коротко ответил старик. — А сейчас уходите.

Соломон определенно был близко знаком с Падальщиком, может, даже лично обучал его. Какие только силы он способен открывать в других — уму непостижимо.

И если тот якшался со стариком, немудрено, что смог обрести такое могущество.

Соломон, покинув нас, отправился наверх и застыл среди парящих статуй, бывших свидетелями нашего с Каей перерождения.

Легкие раны удалось залечить. Однако впереди меня ожидала бессонная ночь, полная мук: наращивать сгоревшую кожу — дело долгое и болезненное, особенно если делаешь это сам. А пока я просто снизил болевой порог и, опираясь на плечо Каи, медленно волочился в поисках какого-нибудь прибежища.

Тяжелые деревянные двери на несколько дюжин локтей выше моего роста поддались с раздражающим нервы скрипом. Орифламм встретил нас прохладной ночью, заговоренным ветром, что дул с далеких Открытых Балконов, и тишиной.

Не было охраны, не было постов — не было вообще никого. То ли потому что здесь сегодня медитировало целое войско Падальщиков, то ли это была странная прихоть Соломона — оставить Орифламм без охраны.

Я медленно и тяжело переставлял ноги, превозмогая все усиливающуюся боль.

Она изматывала даже сквозь мою ворожбу (я уже наложил чары, которые блокировали боль). Обгорелые руки, которые и руками-то сейчас не назовешь, так, культи, были настолько изуродованы, что местами проступала белизна кости. Запекшаяся кровь перестала сочиться — я запретил ей это, но опасность подцепить заразу оставалась.

Мысли, несмотря на общее состояние тела, витали не здесь: внимание сосредоточилось главным образом на внутреннем сосуде.