Последнее лето. Все мы родом из дворов, подворотен и 90-х

 – Она живет… – бурно и эмоционально продолжал он свой рассказ, стаскивая «Восход» с проезжей части в самом низу Харьковской. – У неё мать… – что-то там было с матерью, родоками и прочими аспектами, что породили у девочки комплексы неполноценности и низкой самооценки отягощенными хорошей грудью, неплохими ногами и развитым инстинктом продолжения рода. По крайней мере, все именно так и описывал Ветал, используя несколько иные идиоматические обороты и более откровенные подробности.

А моцик тем временем сдох. Сдох от слова «нахрен!» Завершив свой бег по дуге превратной улицы под названием Харьковская, вытащив этот спуск из последних сил, на последних метрах он просто приказал долго жить и реанимации, похоже, не подлежал.

Сколько бы мы о том его не умоляли и не бились над этой проблемой, он все прикидывался трупом и признаков дыхания или серцебеения не подавал, лишь прыская форсункой, расходуя столь ценное топливо.

– Придётся толкать, – резюмировал Ветал и сразу же схватился за руль. Подключился и я.

Как-то с горем пополам мы втолкнули наверх его «Восход», в душе матерясь и ища виновных. Но когда моцик уже был наверху, он вдруг, словно над нами издеваясь, сам собой завелся. Двигатель дёрнулся, заскрипел, заныл и вдруг ожил. Сам! Заходил поршень, повалил дым, обрадовался Ветал.

– Поехали! – хлопнул он по сидению. – Сейчас мы к ней завалимся! – он явно говорил о той же, кому махал руками, ради которой мы едва не влетели в столб, не пошли юзом или не повстречались с подымающейся фурой.

О той, о которой он трещал на протяжении всего часа, пока мы толкали наверх его мотоцикл. И вот… «Да ну нахрен!» – едва не возразил ему я, но всё же нашел в себе силы отказаться в более корректной форме.

Ветал не расстроился. Не смутился. Не удивился. Лишь пожал мне руку на прощание и задымил на «Восходе» по дворам, детским площадками, мимо разгромленных горок и качель, под яблонями и плакучими ивами, прямиком к той, что…

4. И вновь Жека

– Блин, там Пачика замели, – прилетел к нам Леха по прозвищу Хомыч.

– Как замели? – не поняли мы. – Кто? За что? – притихший и уставший от безделья и однообразия столик вдруг оживился. – Чё да как?

– Да он нах… ся, – Леха таким образом выражал крайнюю степень алкогольного опьянения, после которой Жеку всегда тянуло на подвиги. – Нажрался в свинью, приходит ко мне и говорит: «Идем со мной, присмотришь, чтобы все пучком было!» Я гляжу – пацану труба, сейчас что-то будет, собираюсь и айда за ним.