Колыбель

Покойники отсюда не возвращались, не всплывали, не отвергало их Вселенское Древо. Не успеет корабль вернуться в порт, как сын начнет бесконечное путешествие.

Отпускать умерших во Вселенское Древо нужно пораньше — в первый, самый нетронутый час. Утро выдалось непогожим: ветер похлестывал, око скрылось за опухшими стенами, собираясь пустить слезу. Баркас уже развернулся обратно — в пяти-шести милях к северо-западу виднелась Колыбель, а прямо по курсу горы Лабиринта. Гонат, повинуясь внезапному порыву, прошел ближе к носу.

Где-то там запрятано сокровище... Почему до сих пор не отправился за ним? Боялся? Откладывал попусту? Скоро вернется Улу, а он так и не сделал ничего. Может и не нужно? А если отказаться? Просто взять и оставить золотую монету закопанной, посвятить ее богам.

— Гонат? — Лима притронулась к плечу сзади. — Тебе нехорошо?

— Ветер... Ветер дует справный. Он помогает баркасу плыть к городу, — сказал он, разворачиваясь и обнимая жену.

Сложив ладони у нее на спине, Гонат обвел взглядом родных.

Сухой, не вышедший ростом Унит, остальные — девочки и женщины. Кто будет кормить их, ведь он уйдет в Странствие? А младшие внучки? Две сироты-погодки, старшей и восьми лет не исполнилось. На жалованье стражника его семья могла существовать, но горе случилось, и если Ена не найдет хорошего мужа, то придеться им продать хибару и переселяться к нему.

Нет! Наконец прекратил свои думы. Смерть сына может сделать только одно: придать больших сил и лучшей решимости. Теперь обязан позаботится о будущем семьи.

Гонат разомкнул объятья, привлек к себе девочек, успокоил их, посоветовал не переживать о папе. Затем поискал взглядом Эвмена, — верный друг стоял на корме и разговаривал с капитаном.

Гонат зашагал туда: палуба ходила под ногами, и пришлось схватиться за снасти. Ух... Нежданно стрельнула резкая боль в спине — давно она не приходила; отвык было от привычных мучений. Гонат оперся на перила левого борта, пережидая приступ. Лекарь с улицы Девятого мола говорил как-то: в теле есть какие-то нити, за которые иным часом дергала Безжалостная.

Не творишь зло, не нравишься ей — так страдай. Тряпичные марионетки в ее лапах, вот кто люди. Лекарь — знаток, он мудрый, учился парочку годин на искателя...

Он принялся размышлять, что за пагубные нити, и можно ли верной молитвой отсечь их от Госпожи. Эвмен, впрочем, закончил беседу и подошел сам.

— Спина прихватила? — участливо спросил он, возвышаясь над Гонатом.

— Она... Проклятая.

— Нужно тебе собраться.