Четыре колеса и смертник

Их там еще не то три, не то четыре: не повезло нам, их оказалось больше, чем могло бы быть.

Захлопываю дверцу, хватаюсь за руль.

- Давай! – и перестраиваюсь снова на левую сторону.

Оболенский вывешивается, держась за ремень, и начинает строчить, а я переставляю на педаль газа левую ногу.

В тот момент, когда у капитана закончились патроны и он попытался втянуть себя обратно в кабину, я изловчился и пнул его правой ногой изо всех сил и со всей своей ненавистью. Все обиды, побои и скотское обращение, копившие в моей душе бессильный гнев, нашли выход в одном коротком, мощном боковом пинке.

Дверца захлопнулась под напором ветра, в кабине я один.

В зеркальце я вижу, как он успевает привстать на четвереньках – а затем на него наваливается куча мала вендиго.

Ветер воет мне в лицо сквозь дыру в лобовом стекле, а я сижу и улыбаюсь.

У военных летчиков есть простая жизненная мудрость: никогда не прыгай из подбитого самолета над местностью, которую ты только что отбомбил.

Даже если самолет падает отвесно – не прыгай. Умри в кабине, мгновенно. Это лучше, чем выпрыгнуть с парашютом и быть до смерти забитым и растерзанным теми людьми, которых ты бомбил только что. У них не будет для тебя ни капли милосердия.

Чем думал Оболенский, садясь в машину к человеку, которого не раз угрожал пристрелить, как собаку, я не знаю: у него просто не было ни малейшего шанса выжить в этой переделке.

«Правило летчиков» работает и на тюремщиков: бесчеловечный моральный урод, оказавшись со своим бывшим узником один на один в ситуации, когда у него больше нет ни законного преимущества, ни превосходства в вооруженности, вряд ли может рассчитывать на хороший для себя исход.

Это тебе, собака, за все. Ты, мразь поганая, мнил себя высшим сословием, но на деле просто тыловая крыса, напыщенная, самовлюбленная и жестокая. Конечно, откуда тебе было знать, что на перевале Вяткина часто погибали даже целые отделения, и преодолеть его на медленном грузовике вдвоем нельзя никак… Ну, кроме одного способа, хе-хе. Сказочный кретин, ты всегда смотрел на меня, как на мусор, но не допер, что я с самого начала собирался скормить тебя тварям.

И прямо сейчас я сожалею только о том, что смерть Оболенского не видел весь прииск. Мне аплодировали бы стоя все заключенные до последнего, а с ними, возможно, и многие охранники: капитана не любил никто, а ненавидели очень многие.