Бремя императора. Тропой мастеров

О любви-судьбе говорили шепотом, немногие хотели испытать ее на себе — Единый удостаивал своих избранников страшных испытаний, и мало кто из них оставался в живых. Горькое счастье. Почти недостижимое.

— Ты уверен? — мертвенно побледнел начальник стражи.

— Да.

— То есть я едва не погубил мальчишку?

— Увы, друг мой, это именно так, — вздохнул император. — Благими намерениями вымощен путь сам знаешь куда. Девочка тоже без него дышать не может. Две половинки одной души.

Что тут поделаешь? Эти двое предназначены друг другу Единым, и не нам стоять на их дороге.

— Да, не нам мешаться в Его промысел... — задумчиво протянул Ланиг, потирая щеку и с немалым удивлением глядя на Элиа.

— Не смотри на меня так недоверчиво, девочка, — снова рассмеялся император, с некоторой иронией покосившись на онемевшую баронессу. — Я все-таки маг, вижу кое-что. Поверь, у вас действительно любовь-судьба. Это так же верно, как то, что меня зовут Мараном.

Наверное, сама удивлялась, с чего это вы так рванулись навстречу друг другу, едва встретившись?

— Удивлялась... — прошептала потрясенная девушка, с трудом сдерживая слезы — умеет его величество ошарашить, хорошо умеет.

— Но за свою любовь вам обоим придется драться. Не оставят вас в покое.

— Я понимаю, твое величество, — обреченно вздохнула Элиа. — Я готова, ты знаешь.

— Знаю, — кивнул император.

 — Расскажи Ланигу о твоей исповеди.

— Исповеди? — удивился начальник стражи. — А это здесь при чем?

— Узнаешь. Говори, девочка.

— Я после долгих размышлений поняла, что самоубийство — не выход, — начала Элиа. — Что этим ничего не искуплю. Что обязана остаток жизни прожить, помогая людям. Вот и решила уйти в монастырь. Но мне надо было с кем-нибудь посоветоваться, я тогда пребывала в отчаянии.

Пошла в церковь исповедоваться...

В продолжение всего рассказа седые брови начальника стражи то и дело взлетали вверх, хмурились, подергивались, жили какой-то своей, отдельной жизнью. Старик постоянно перебивал девушку, задавал уточняющие вопросы, требовал передать даже интонации исповедника.

— Говорите скользкий, елейный голос? — задумчиво спросил он, когда Элиа закончила.

— Да, очень противный.

— Хорошо, — покивал Ланиг.