Переллум. Герой Погибели.

И Оливер! И Кастос! О, знаю, знаю! Давай вместе, — он схватил меня за руки, — станем героями! Ты, — прислонились его пальцы к моей груди, — Я, — его, — Дукс, Эллис — все мы! Давайте все вместе... станем героями!

Его лицо расплылось в очаровательнейшем выражении, поза приняла решительный, благородный, почти что торжествующий вид, и у меня не оставалось сомнений в том, что это не просто слова, сказанные ребёнком, а искреннее, целиком и полностью прочувствованное в самую душу убеждение, в правоте которого я теперь совершенно не сомневался.

Каким образом далось моему другу это понимание собственного "я" я не знал. Впрочем, это было неважно.

Я кивнул, несмотря на поднимающееся жжение от нежелания быть для Герцога и Арравела обузой, что в случае последнего было глупой робостью, первого — естественной, почти интуитивной предосторожностью.

Я ответил на слова, как мне казалось, с достаточно серьёзным и вдумчивым видом, позволяя ветру портить мою дикую игольчатую причёску, не преминув добавить вслух, на случай, если между нами ещё оставалась хотя бы тень сомнения:

— «Да, давай станем.

.. героями!»

«А могу ли я... стать героем?»

***

Вывеска, появившаяся будто из воздуха, дверь, абсолютно такая же, красивая, расписная — чудесная, безумная, сверкающая. Людей на улице уже почти не было, зато вовсю горели фонари, яркими нимбами освещавшие мутноватую витрину. Я остановился на секунду, чуть дольше, чем надо, разглядывая конфеты, торты и прочие дивные, иногда диковинные сладости.

Сквозь тонкую ткань моей рубахи уже ощутимо начало сквозить, и я постарался не обращать на это внимания. Вывеска гласила: «Магазинчик сладостей».

С трепетом я попытался отвести взгляд в сторону только для того, чтобы наткнуться на привычную улыбку, вальяжно проплывающую к двери, открывая её и останавливаясь только для того, чтобы сказать:

«Моему отцу нравятся сладости», — и без лишних слов войти внутрь.

Я сглотнул, нахмурился до боли в висках, проговаривая: «Арравел» — про себя, и медленно поплёлся за ним, кажется, совсем лишившемся инстинкта самосохранения, а, может, даже рассудка, если он когда-либо у него был.

«А, может, это лишь я здесь параноидальный трус» — с этими мыслями я переступил порог магазинчика.

Раздался характерный звон колокольчика, в нос мне ударил приятный запах мармелада, шоколада и прочих сладостей.

Дверь позади меня закрылась будто сама по себе. Запах рассеялся.