Черная звезда

Кружится голова, все плывет, как в лихорадочном бреду, голос магистра отдаляется, и я его слышу как полупонятный бубнеж. Переношу избавление от железа легче, чем момент блокировки. Адаптация проходит быстрее. В моей груди слабо вспоминает себя Искра. Она словно очнулась ото сна, неуверенная, неяркая. Обиженная на меня за кольца. До боли обиженная. Игнорирую боль. Слушаю не магистра и его средневековую мистическую демагогию, а эфир.

Но там пусто. Никого. Ничего. Раз я никого не слышу, значит, и меня никто не слышит.

Можно не стараться. Нет смысла светиться.

И кто тогда написал «Бурхард» там на углу? Где он? Кто он? Зачем он это сделал?

Нет ответа.

Кругом только орден, фанатики, инквизиция и вдохновленное проповедью об искуплении грехов через доносительство стадо. Надо возвращать на руки кольца.

Бьют барабаны. Сначала словно из тумана, издалека, сквозь подушку. Потом — как будто мне по голове. Открываю глаза.

— С ума сошла? — зло шипит и толкает меня Петер в плечо. — Сначала болтаешь с кем попало о чем попало, теперь это! Еще одна идиотская выходка, Эльсе, и я оставляю тебя одну.

Сделаю вид, что мы не знакомы, и прощай. Ты пришла в город к брату, я тоже пришел в город к брату. Ты иди к своему, а я пойду к своему. И все! И я тебя не знаю!

Ладно, с кольцами я нарушила принципы безопасности, согласна. Но почему мне с людьми разговаривать нельзя? Поднимаюсь со скамьи, ломаю лед в позвоночнике и суставах, и выпрямляюсь во весь немаленький рост. Петер чуть ниже, чем Эльсе. Сантиметра на три-четыре.

Но смотрю я на него сейчас как на грязь под ногами. Ой, как не люблю я, когда меня шпыняют и обесценивают, лишают на простые человеческие поступки прав.

— Слушай, — тоже шиплю, словно разгневанный гусак, но матерных слов мне Эльсе не дает сказать, ругательства застревают в горле. Превозмогаю комок из слов почти приличным предложением: — Давай, пошли отсюда. Не нужен мне такой брат. И ты подумай, нужен ли тебе твой, Олаф-орденская подстилка...

Петер хватает меня под локоть крепко, как клещами.

Будут синяки. Я поворачиваю его вокруг себя с намерением, во-первых, не позволять мне грубить, во-вторых, пихнуть кулаком под ребра — так, вообще, ради того, чтоб пихнуть, и для того, чтобы придать направление-ускорение убираться прочь с балкона. Если драться, то не здесь.

Факелы зажжены, наклонно уложены в металлических держателях, осталось только придвинуть их ближе к хворосту. Ведьма держит голову прямо, указаний задушить ее перед сожжением не поступило.