Черная звезда

Буквально чувствую, как жесткая ость на загривке Чухи поднимается дыбом и начинает колоться, как у ежа. Псина вздергивает верхнюю губу, обнажает клыки, закладывает уши и пригибает голову, но не рычит и не лает, как обычно. Расцениваю это как последнюю готовность принять бой, но в упор не вижу, с кем. Лампада в центре круга горит ровно и чисто, надо бы убавить фитилек, чтобы меньше был расход масла, мельком думаю я. И поверх пятнышка света, по ту сторону купола наконец-то вижу, кто пришел. Маленькие, скрюченные, пепельно-серые с черными обугленными пятнами на головах и коленях, передвигающиеся почти на четвереньках, похожие и непохожие на людей, они прижимают к «стакану» большого круга худые личики и костлявые ладошки, просительно и горестно смотрят на нас с Чухой в затопившей все ватной тишине белесыми глазами.

А по мху и плоским подушкам дикого тимьяна растекается изморось, похожий на пепел, сизый иней. Я замираю внутри Эльсе, собираюсь в комок силы, готовой выплеснуться и разметать. Останавливает меня только то, что от них исходит не злоба, не жажда крови и плоти, а тоска. Я не понимаю, кто это. Какие-то мелкие умертвия, но не работа некроманта, совершенно точно. Рожицы и ладошки плющатся за охранным кругом, как лица детей за стеклом. Сосчитать их не могу, они постоянно движутся, меняются местами и меняют выражения лиц. Чуха дрожит от напряжения, но, повинуясь давлению моей ладони, ложится, а я с подсказки Эльсе понимаю — это дети. Сгоревшие дети, которых почему-то не упокоил огонь. Они хотят к маме, они хотят есть.

Это те мертвяки, которых так боятся по нашим лесам и болотам. Орден не упокаивает неразумных, не сделавших сознательный выбор, не оказавших триликим божествам доверия. Орден — и его боги они для взрослых. Такие здесь правила, которые я обещала самой себе и этому говенному миру понять и принять. Неупокоенное взрослое умертвие это страшно. Но огонь разрушает его голод, упокаивает даже без ордена. А вот эти, неразумные и невзрослые, погибшие в огне, прошедшие половину очищения, но привязанные к семье и месту гибели, опасны разве что для психического здоровья.

И Эльсе, и мне становится их нечеловечески жалко. Круг удержит их без труда, вопрос — как спать, когда они ползают по периметру, старшие пытаются постучаться, подсадить друг друга, в надежде перелезть незримую преграду, падают на мох, обнимаются с горя из-за постоянных неудач, а совсем маленькие тянут ко мне руки и присасываются к «стакану» губами.