Знать

Из посредственного Санька я за мгновение ока превратился в мужественного и уверенного в себе Алекса. Возможно, именно таким и видел меня Митяй, раз обращался ко мне подобным образом. Может, мне теперь стоит и фамилию сменить? Я усмехнулся и погладил себя по лицу. От его бархатистости у меня дар речи пропал, а руке стало приятно, словно я потрогал девушку за сокрытые под панталонами прелести.

Такому личику точно нужна величественная фамилия. Какую бы подобрать? Что-то ничего на ум не приходит. За двадцать четыре года своей жизни, я даже не удосужился узнать, какие знатные Рода проживают в моей стране.

Зато я очень много времени общался со стариками в своём посёлке. Помнится, рассказывали они про одного персонажа, который очень ярко выделялся на фоне других знаменитостей нашего мира. И имя у него почти такое же, как и у меня. Разве что лишь в извращённых фантазиях Митяя.

В двадцать лет этот персонаж уже стал царём и отвоевал Грецию. Поистине великий полководец — Александр Македонский! Да, будь у меня выбор, я бы хотел стать именно им.

Уже представляю, как падают красавицы при виде меня в чёрном фраке, расшитом золотом. И как моё присутствие заставляет их мокнуть лишь от того, что они стоят рядом со мной…

Моё лицо само по себе расплылось в дурацкой улыбке.

— Слюни подотри, молокосос! — в моей голове прозвучал властный, мужественный голос, заставивший меня дёрнуться. — Не бывать тебе Македонским!

— Кто здесь?! — я огляделся и вжался в кровать, но никого не увидел.

— Я в твоей голове, идиот.

— Ч-чего? — я мотнул головой и принялся читать молитву, скрестил пальцы и закрыл глаза. Сам не понял, откуда она всплыла в моей голове. Никогда прежде я не верил в Бога, а сейчас вдруг уверовал. — Изыди, изыди! Изыди, чёртов бес!

— Ты кого бесом назвал, сопляк?! — голос не унимался, ругая меня, на чём свет стоит. Количество матерных слов, звучавших в моей голове, было столь велико, что я при всём желании не мог за всеми ними уследить. — Всё из-за тебя, будь ты проклят!

— Всё это сон, просто сон! — прокричал я, не открывая глаз, и с силой ударил себя по щеке.

Боль была вполне себе реальной. И мало мне было физических мук, голос в голове добавил моральных. В выражениях он не стеснялся. Говорил совсем как благородный, обращавшийся к своим крепостным.

— Больно ведь, мудак! Ты совсем негораздок? Тебя в детстве случайно не роняли? — прорычал он, и следом я ощутил, как в моей груди что-то сжимается, словно кто-то со всего размаху лупит по моей душе.