Крестоносец: Железная земля

Тьма была такая густая и плотная, что меня охватила клаустрофобия – меня будто погребли заживо в этом мраке. Промозглый холод и смрадная вонь мучили меня едва ли не больше, чем этот могильный мрак.

Впрочем, время шло, мой страх улегся, безумец на время перестал выть – то ли выбился из сил, то ли успокоился, то ли уснул, - и я попытался встать и осмотреться, точнее ощупаться. Вытянув руку, я по стенке дошел до мощной окованной железом двери, потом до противоположной стены, споткнулся о кадку – местный эквивалент тюремной параши, - потом дошел до внешней стены.

Под самым потолком было крошечное окошко: я смог нащупать тесно вмурованные в стену прутья. Может быть, днем в камере будет чуть светлее, подумал я. Камера была крошечной – три на три метра, не больше. Кроме лежака и бадьи никаких предметов в камере не было, и я решил, что в этот склеп меня посадили временно, возможно, до утра.

- «Утешай себя, утешай! – шепнуло отчаяние. – Они просто забудут о тебе, и ты сдохнешь в этой камере от голода, или рехнешься тут без света и надежды.

Это же средневековье, будь оно…»

Я постарался взять себя в руки, сел на лавку и довольно долго сидел, обхватив плечи ладонями. Укрыться мне было нечем – плащ у меня отобрала стража, как, впрочем, шапку и пояс. Хорошо еще, теплый камзол с меня не сняли – без него я бы задубел насмерть. Я начал раскачиваться взад-вперед и вскоре почувствовал, что чувство холода уходит, и даже дрожь в теле стала как будто слабее.

Потом я почувствовал голод.

- Покормят, как же! – буркнул я, продолжая поглаживать себя ладонями по плечам. – Суки!

За дверью вновь раздался вой – сумасшедший узник начал вторую часть концерта. Выл он долго, душевно, душераздирающе. Я надеялся, что стражникам, которых я видел по дороге сюда, надоест этот рок-н-ролл, и они заткнут парню рот, но никто не пришел, и безумец продолжал драть себе глотку в жутком концерте.

Ничего, думал я, пытаясь побороть дрожь, друзья не оставят меня в беде.

Де Фаллен что-нибудь придумает. Тьерри наверняка сообщил отцу о том, что случилось в таверне. И Берни де Триан мне немного обязан своим возвышением. Хотя, я же осмелился ослушаться самого императора…

Снова накатил ледяной безнадежный ужас, сжал сердце, начал противно ворочаться в животе. Мне захотелось закричать, завыть, подобно безумцу, воющему там, за дверью, и я с трудом сдержался. Надо успокоиться, надо взять себя в руки.