Васуки, Шеша и другие

Общество вокруг тоже немного успокоилось и вслушалось в долгое историческое вступление о потрясающей роли Нахгов во всемирной истории всех эонов. «Семирная история…» – вдохновенно повторял Васуки заведомо подготовленный экскурс в их общее прошлое и настоящее, начисто отрицая присутствие в них Гаруды, как стоящего упоминания. Наслушавшись вволю эпосов от Васуки, Шеша проявил всё-таки посетившее его любопытство, к чему это всё. Васуки больше не замечал в себе робости, его несло. Он принял пятиглавый аватар и заново прогремел повелительно о цели своего визита.

На Земле, внизу, не пели птицы. В этой гробовой тишине Шеша анализировал предлагаемое. На мгновение семь пар глаз приобрели цепкую осмысленность, и… снова подёрнулись беззаботной пеленой, а Махадев под сияющим взглядом Нараяны подвёл итог этой удивительной двойной аскезы:

– Васуки! Шеша только что пожелал, чтобы ты, вольно, на моё усмотрение, когда захочешь, с моего благословения, мог покидать мою шею для промысла земных мышей в своё удовольствие!».

Так мирозданию был явлен пример самоотверженной и совершенно бескорыстной дружбы, не чуждой даже гадам подотряда пресмыкающихся.

Правда, было мнение, что это – пример кое-чего другого, но такая трактовка события не получила большой популярности. Асуры же утверждали, что Махадев опять всех как-то обдурил… одарил, в смысле, конечно!

Эпюра 4. Подарок Благодетелям

«О, Господи!..» – только и смогла произнести Матушка Парвати, увидев вернувшегося с первой охоты Васуки на шее своего супруга.

Махадев был далеко, в медитации, а возле его неподвижного тела собрались в кружок преты и ганы, послушать новостей от нагулявшегося в отпуску Васуки. Васуки во время рассказа вел себя отвратительно, икал, отрыгивал и пукал, к всеобщей радости придворной нечисти, и ужасу Парвати.

Парвати притащила с полей кремации ведро пепла и принялась горстями присыпать следы жизнедеятельности Васуки, повторяя в укор обожравшейся твари : "Cтыдобища-то какая! Все ведь смотрят.

Наконец, Васуки отпустило немного, и к нему вернулась его обычная сонливость; он уже начинал подрёмывать, наблюдая сквозь подёрнутые золотистой пеленой веки, как суетится возле божественного супруга Матушка Парвати, и тут его посетила совесть.