Оставленный Богом I. Зарождение

Впалые щёки, чёрные кошмарные мешки под глазами, залитые кровью глаза, и бледная кожа… К добру это не вело. Около шести лет, изо дня в день, вечные ужасы преследовали меня, не давая спать. Когда сон длился часа четыре, это уже считалось великим достижением. Но самое страшное — я не помню ни один из них. Не видеть причину всех этих страданий вызывало дикое раздражение.

Подумав, что надо прекращать жаловаться на одну и ту же болячку каждое утро, я натянул на голый торс свою новую, как говорила Крис, боевую рубашку.

В целом, она напоминала мою старую, однако была сильно длиннее, а закреплялась с помощью длиннющего пояса.

На удивление, за все эти годы я довольно слабо вырос. Из своих верхних слоёв атмосферы, Орлен твердил мне, что лет с двенадцати, я начну расти огромными шагами. Ну что же, сегодня мне двенадцать, и что-то разницы не вижу. Что вчера мне было одиннадцать, что сегодня… Я всё тот же малец. Тяжело вздохнув, я надел свои брюки, которым через года стало немного не хватать длинны, однако, за долгие пять лет, а через два месяца, уже все шесть лет, этого было мало.

Благо, мой физический рост, никак не сказывался на росте в искусствах боя. Ужасно трудные тренировки, а с учётом бессоницы, это было почти невозможные годы, но они дали свои плоды и окупились сполна.

Вчера я предупредил своих учителей, что этот день пришёл. Пятнадцатое Авия — день, когда я покину это запертое место.

Сгустив аспект в тех зонах невидимой брони, где кожа лица казалась слишком плохо выглядящей, я привёл её цвет к более нормальному.

За столько времени, меня можно уже назвать мастером макияжа. Закрепив на поясе свою Дану Роз и натянув тапки, которые получил в обмен на старые ботинки, я выбежал из комнаты, захватив старенький, но вместительный рюкзак.

Внизу меня встретила полностью пустая кухня. С надеждой, что вся еда попряталась от моего жадного рта, я пооткрывал разные шкафчики, но кроме чистого природного воздуха, мне не удалось найти ничего.

Театрально развернувшись, я зашагал ко входу в мой излюбленный подвал. Скрипучая лестница, освещаемая двумя маленькими лампами, уже так плотно вошла в рутину моей жизни, что этот звук из раздражающего, перешёл в обыденность, и обратно в раздражение. Не желая слушать эти меланхолические мелодии, я побыстрее спустился, перепрыгнув последние три ступеньки. Доски явно не были в восторге от такого трюка и громко заскрипели в знак протеста.